Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Жена лудомана

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

— Тоня, Тонечка, это в последний раз. Ну дай денег, я честно отыграюсь, вот увидишь, мы поедем в Турцию отдыхать.

Он стоял в дверях кухни в мятой футболке, которую не снимал уже третьи сутки, и держался одной рукой за косяк, будто без этой опоры его повело бы в сторону. Утро было серое, октябрьское, за окном шёл мелкий дождь, тот самый, что не льёт и не перестаёт, а просто висит в воздухе мокрой взвесью и оседает на стёклах мутными каплями. Чайник на плите ещё не закипел, только начинал потрескивать, и этот звук казался Антонине слишком громким в тишине, которая повисла после его слов.

Она сидела за столом, обхватив ладонями пустую кружку. Кружка была холодная, и пальцы от неё стыли, но она не отпускала, потому что если отпустить, руки начнут дрожать, и он это увидит.

Денег не было совсем. Кредитки стояли на нуле, на зарплатной карте оставалось четыреста с чем-то рублей до аванса, и она точно знала эту цифру, потому что проверяла её вчера вечером в автобусе, прижавшись лбом к запотевшему стеклу, и потом ещё раз ночью, когда не могла уснуть. А её муж всё так же смотрел на неё безумными глазами, светлыми и воспалёнными, с красными прожилками на белках, в ожидании чуда, которое она должна была достать из кармана халата или из воздуха.

— Женя, это всё! Ты понимаешь, что ты болен? У нас нет больше денег, только долги.

Она сказала это громче, чем хотела, и сама испугалась своего голоса. Слово «болен» далось ей тяжело. Она произносила его на работе по двадцать раз за смену, буднично, между уколом и капельницей, а здесь, на своей кухне, оно встало поперёк горла, и после него во рту остался кислый привкус.

Женя моргнул. Пальцы на косяке побелели. Он как будто не услышал главного, а уцепился только за то, что можно было обойти.

— Ну попробуй занять у соседей. Там автомат стоит на брони, я его разогрел, он должен дать.

Он сказал это с такой искренней, детской убеждённостью, что Антонина на секунду растерялась. Автомат разогрел. Должен дать. Он говорил о железном ящике с мигающими обезьянами так, как говорят о живом существе, которое долго капризничало, но вот-вот смилостивится. Чайник засвистел, она встала, выключила газ, и пока стояла спиной к мужу, разглядывая синий венчик гаснущего пламени, у неё мелко и противно задрожал подбородок.

Она не обернулась, пока не справилась с ним.

Когда обернулась, его уже не было в дверях. В прихожей хлопнула дверь, и по лестнице застучали его шаги, быстрые, неровные, с подскоком через ступеньку. Антонина налила себе кипятка в кружку без заварки и долго сидела, грея руки, глядя на дождь, на мокрые крыши гаражей, на ворону, которая сидела на антенне и топорщила перья. Где-то далеко, за промзоной, протяжно прогудел товарный поезд, и стук колёс ещё долго доносился через приоткрытую форточку, ровный и равнодушный.

Два года назад, когда Женя делал ей предложение, всё было по-другому, и она иногда ловила себя на том, что вспоминает то время с недоверием, как чужую историю, услышанную в очереди к врачу.

Тогда он владел ангаром на въезде в город, старым, ещё советским, с проржавевшими воротами и бетонным полом в масляных пятнах. Он взял его почти даром, когда прежний хозяин разорился, и сам, своими руками, вместе с двумя мужиками переоборудовал под шиномонтаж и автосервис. Место было удачное, трасса шла мимо, фуры сворачивали к заправке, местные ездили через этот въезд на дачи, и дело быстро раскачалось. Уже через год сервис стал прибыльным, и Евгений, глядя на очередь из машин у ворот, впервые почувствовал, что пора начать жить серьёзно, по-взрослому, с домом, с женой, с чем-то таким, что останется после него.

Ему было двадцать восемь лет, и он уже несколько месяцев встречался с Антониной. Ласково называя её Тоня, он каждый раз проваливался в её голубые глаза, светлые и прозрачные, с тёмной каймой по краю радужки, и терял нить разговора, и она смеялась над ним, потому что видела это. Им обоим было по двадцать восемь, оба так и не нашли себе пару. Её подруги давно повыходили замуж, нарожали детей и звонили ей по выходным с одним и тем же вопросом, а его мать при каждой встрече вздыхала и ставила на стол лишнюю тарелку, будто приглашая кого-то невидимого. И наверное, так бы они и остались холостыми, каждый в своей съёмной квартире, со своими привычками и своим одиночеством, если бы не случай в аптеке.

Это был июнь, жаркий и пыльный. Антонина зашла в аптеку на углу после ночной смены, с гудящими ногами и тяжёлой головой, мечтая только о душе и о том, чтобы задёрнуть шторы и проспать до вечера. На руках у неё от постоянного мытья и антисептиков кожа шелушилась и трескалась на костяшках, и эти трещины саднили, особенно когда она сжимала кулак.

— Мне, пожалуйста, мазь и крем увлажняющий...

Договорить она не успела. Её бесцеремонно отодвинул плечом грузный мужчина в рабочем комбинезоне, пахнущий резиной, бензином и потом, и начал срочно требовать бинт и зелёнку. Говорил он громко, отрывисто, навалившись на прилавок обеими руками, и молоденькая продавщица в белом халате опешила от такой наглости и смотрела на него снизу вверх с испугом, не зная, кого обслуживать.

— Молодой человек, так-то я тут стояла.

Антонина сказала это с той интонацией, которой на работе останавливала буйных пациентов, но он даже не обернулся.

— Нет времени, дело жизни.

Он быстро расплатился, сунув продавщице мятую купюру и не дождавшись сдачи, схватил бинты и зелёнку и выбежал, так хлопнув дверью, что звякнул колокольчик над входом. Антонина постояла, пережидая злость, которая поднялась к щекам горячей волной, потом всё-таки купила свой крем и мазь и вышла на улицу. Мужчина как раз скрывался за поворотом, на бегу прижимая к груди свёрток, и в его спине, в том, как он бежал, было что-то такое, что заставило её остановиться.

Она работала медсестрой шестой год и знала, как бегут люди, когда дело действительно плохо. Она пошла за ним, сначала быстрым шагом, потом почти побежала, придерживая сумку.

За поворотом стоял ангар, ворота были распахнуты, внутри толпились мужики в замасленных куртках. Так и оказалось, молодой шиномонтажник, совсем мальчишка, лет девятнадцати, не справился с оборудованием, и станок сильно повредил ему руку. Он сидел на перевёрнутом ящике, бледный до синевы, и держал руку на весу, а с пальцев на бетон капала кровь, много крови, она собиралась в тёмную лужу и растекалась по масляным пятнам радужными разводами. Губы у парня посерели, глаза закатывались, он уже начинал заваливаться набок, и кто-то из мужиков держал его за плечо, растерянно и бестолково.

— Отойдите, я медсестра.

Она сказала это спокойно, и мужики расступились сразу, без вопросов, как расступаются перед человеком, который точно знает, что делать. Она забрала бинт у того самого наглого покупателя, даже не взглянув на него, опустилась на корточки прямо в грязь, не думая о светлых брюках, и быстро, туго замотала руку, пережала выше раны, заставила парня поднять руку и держать. Пальцы у неё были скользкие от чужой крови, кровь была тёплая и липкая, она затекала под ногти и подсыхала там коркой. Парень стонал сквозь зубы и смотрел на неё мутными глазами, и она говорила ему что-то ровное и бессмысленное, что всегда говорила в таких случаях, про то, что всё хорошо, что сейчас приедут, что он молодец.

Кровь остановилась. Где-то вдалеке уже выла сирена скорой.

Антонина поднялась, вытерла руки о бумажное полотенце, которое ей кто-то сунул, и оглядела всех присутствующих. И снова столкнулась взглядом с наглым покупателем из аптеки.

Это был Евгений. Он стоял у стены, большой, широкоплечий, с короткой стрижкой и обветренным лицом, и смотрел на неё так, что ей стало неловко за свои испачканные брюки и растрепавшиеся волосы. Он был быстрый, прямой, уверенный в себе, это читалось во всём, в том, как он стоял, как держал руки, как говорил с мужиками минуту назад, раздавая указания. Он точно знал, чего хочет от этой жизни, это было видно по его взгляду и слышалось в каждом его слове.

Для него мир остановился, и в шуме ангара, в гудении компрессора и приближающемся вое сирены он вдруг ясно понял, что эта девушка не просто так попалась на его пути. В свои двадцать восемь Антонина выглядела очень молодо, у неё был немного детский взгляд, хитрый прищур, как у человека, который знает про тебя что-то смешное, и ямочки на щеках, которые появлялись, даже когда она не улыбалась, а только собиралась. Евгений решил, что ей лет восемнадцать, ну двадцать от силы, и ему стало стыдно за аптеку, за то, как он её отпихнул, и за свои грязные руки, которые он не знал, куда деть.

Собрав всю смелость в кулак, он шагнул к ней.

— Как вас зовут?

— Антонина.

— Спасибо вам, Антонина, я даже не знаю, как вас отблагодарить. Может, выпьем кофе? Здесь рядом есть отличное кафе для дальнобойщиков.

Он сказал это и сразу осёкся. Уши у него покраснели, он потёр шею ладонью, оставив на коже чёрный след от смазки.

— Извините, это место не совсем для вас. Можем попить кофе в центре.

Антонина посмотрела на него с этим своим прищуром, и ямочки на её щеках проступили отчётливее.

— Ну почему же? В кафе для дальнобойщиков я ещё не была. Надеюсь, вы меня защитите, если кто-нибудь из них решит меня увезти.

Они рассмеялись оба, разом, громко, так что мужики обернулись, а скорая как раз въезжала в ворота, и фельдшер, выскочивший из неё, посмотрел на смеющуюся парочку над окровавленным парнем с откровенным недоумением. Евгения поразило её чувство юмора, лёгкое, необидное, и то, как она смеялась, запрокинув голову, и с каждой секундой он влюблялся в неё всё сильнее, понимая это с какой-то весёлой обречённостью.

Кофе в том кафе был плохой, растворимый, в пластиковых стаканчиках, которые обжигали пальцы. За соседними столами сидели усталые мужики в клетчатых рубашках и молча ели борщ, по телевизору под потолком шёл футбол без звука, на окнах бились толстые мухи. Антонина пила этот кофе и смеялась, и Евгений смотрел на её руки с потрескавшимися костяшками и думал, что купит ей самый лучший крем, какой только бывает.

Встречи становились всё чаще. Он заезжал за ней после смен, ждал у больничных ворот в машине, пропахшей бензином и мандариновым освежителем, и вёз её куда угодно, на речку, за город, в кино на последний сеанс, где они ничего не смотрели. Через полгода он сделал предложение, неловко, на той же кухне в её съёмной квартире, вытащив коробочку из кармана куртки и уронив её под стол, так что пришлось лезть за ней на коленях. Она сказала «да» ещё до того, как он поднялся.

Потом была свадьба, небольшая, в кафе на набережной, с его мамой, которая плакала весь вечер, и с её подругами, которые наконец перестали задавать свой вопрос. Потом они купили квартиру в ипотеку, двушку в кирпичном доме у парка, с высокими потолками и скрипучим паркетом, и первую ночь спали на матрасе на полу, потому что мебель ещё не привезли, и было слышно, как за окном шумят тополя. Всё шло только вверх. Сервис приносил деньги, Женя пропадал там с утра до вечера, но возвращался весёлый, грязный, голодный, хватал её в охапку прямо в прихожей и кружил, не снимая ботинок. Они были, наверное, самыми счастливыми людьми на свете, и Антонина иногда просыпалась ночью, смотрела на его лицо, спокойное и мягкое во сне, и не верила, что это всё с ней.

Но как обычно бывает в такие моменты, где-то совсем рядом уже происходило плохое, тихо и незаметно, пока они ничего не видели.

Евгений начал задерживаться.

Сначала на час, потом на два, потом она перестала смотреть на часы, потому что от этого становилось только хуже. Когда он приходил и ложился рядом, стараясь не скрипеть кроватью, от него пахло табаком, хотя он никогда не курил, и кислым пивным перегаром, и ещё чем-то затхлым, подвальным, сырым бетоном и чужими дешёвыми сигаретами. Этот запах впитывался в подушку, и утром, когда Женя уже уходил, Антонина утыкалась в его подушку лицом и не могла понять, что её больше пугает, сам запах или то, что она начинает к нему привыкать.

Она не понимала, что происходит. У него резко менялось настроение, без всякой видимой причины. То он приходил разбитый, серый, с потухшим взглядом, молча ел, не чувствуя вкуса, и сидел потом на балконе в темноте, глядя на парк, и не отвечал, когда она звала. То врывался домой самым счастливым человеком на земле, с огромным пакетом продуктов, где были красная рыба, дорогая колбаса, конфеты в золотой фольге и бутылка вина, которую они никогда не смогли бы себе позволить, и целовал её в шею, и говорил, что всё будет, всё у них будет.

Она не лезла. Она боялась, что он не поймёт, обидится, закроется ещё сильнее. Он мужчина, добытчик, у него свой бизнес, свои дела, свои мужские заботы, о которых ей знать необязательно. Так говорила её мать, так говорили все женщины, которых она знала, и Антонина повторяла это себе, лёжа без сна и слушая, как тикают часы в прихожей.

Они ведь только недавно выплатили ипотеку. Женя тогда пришёл домой с бумагой из банка, размахивая ею, как флагом, и они пили шампанское прямо из горлышка, сидя на полу посреди гостиной, и она смеялась, пока не заболели щёки. Все доходы с бизнеса он нёс в банк, до последнего рубля, отказывая себе во всём, и она гордилась им. А потом что-то сломалось, тихо, без треска, как ломается ветка, подточенная изнутри.

Рядом с его ангаром, в подвале старой пятиэтажки, открыли казино.

Конечно, слово «казино» было громким. На самом деле это были игровые автоматы, десятка два железных ящиков с мигающими экранами, расставленных вдоль сырых стен. Всё было организовано нелегально местным авторитетом Михой. Мужику было лет сорок, он был тяжёлый, с бычьей шеей и маленькими светлыми глазками на мясистом лице. Он ездил на чёрном джипе «чероки», носил кожаную куртку, скрипевшую при каждом движении, и толстую золотую цепь, которая лежала у него на груди поверх свитера, как ошейник. Говорили, что раньше он был в какой-то известной банде, ещё в девяностые, и что за ним много чего числится, но говорили об этом шёпотом и всегда оглядываясь.

Евгений слышал о нём задолго до подвала. Миха ремонтировался в его автосервисе, загонял свой джип в ангар и стоял рядом, пока механики возились с подвеской, курил, щурился и молчал. Все знали, что у него суровый нрав, что лучше с ним не спорить о цене и не затягивать со сроками. А один из механиков, Митя, однажды, меняя салонный фильтр, полез в бардачок за документами и увидел там пистолет. Он потом рассказывал об этом в курилке, понизив голос, и руки у него при этом подрагивали.

Однажды Миха приехал в сервис навеселе, с красным лицом и расстёгнутой курткой. Он вывалился из джипа, громко хлопнул дверью и начал хлопать мужиков по плечам и приглашать всех в свой игровой клуб, обещая большие выигрыши и хорошую компанию. Говорил он широко, щедро, раскинув руки, и золотая цепь подпрыгивала у него на груди. Мужики переглядывались и отмалчивались, кто кивал для вида, кто отводил глаза. Они уже знали, что такое автоматы, и у каждого был знакомый, а то и брат или сосед, который спустил в эти ящики зарплату, машину или семью.

А вот Евгений подумал, что это хорошая возможность. Не для него лично, а вообще, как идея, как шанс быстро поднять денег. Сервис требовал вложений, оборудование старело, подъёмник в дальнем боксе давно надо было менять, и он считал эти деньги каждую ночь, лёжа в темноте и глядя в потолок.

Когда джип уехал, он подошёл к Мите, который стоял у верстака и оттирал руки ветошью.

— Митя, а что, и вправду можно много выиграть?

Митя посмотрел на него не сразу. Он долго тёр пальцы, хотя они уже были чистые, и только потом поднял глаза, и в его взгляде было что-то тяжёлое, невысказанное.

— Да, можно. Но, шеф, знаешь, это такая вещь, затягивает.

Евгений никогда не был азартным человеком. Точнее, он никогда не играл в азартные игры, даже в карты на интерес, даже в лотерею, потому что считал это глупостью и пустой тратой времени. Деньги он привык зарабатывать руками, по́том, ободранными костяшками и больной спиной, и в этом была для него какая-то правильность. Но слова Мити застряли у него в голове занозой, и он несколько дней возвращался к ним, сам того не замечая.

Решив однажды попробовать удачу, просто посмотреть, что там и как, он впервые спустился по старой бетонной лестнице в подвал к Михе.

Был конец сентября, вечер. Над пятиэтажкой висело низкое небо, моросило, у подъезда в луже плавали жёлтые листья. Дверь в подвал была железная, обшарпанная, без вывески, только звонок с облупившейся кнопкой. Ступени были крутые, выщербленные, на них блестела влага, и пахло снизу сыростью, плесенью, старыми трубами и табачным дымом, который поднимался навстречу густой волной. Евгений спускался, держась за холодные перила, и чувствовал, как у него слегка сжимается в животе, по-мальчишески, будто он лез в чужой сад за яблоками.

Внутри на кожаном диване сидели двое лысых парней. Выглядели они очень серьёзно, чёрные футболки обтягивали их накачанные плечи и руки, на запястьях у обоих темнели одинаковые наколки. Это были братья, Витя и Саня. С Михой они дружили с детства, с одного двора, и все приключения их друга не обходились без них. Эта троица была неразлей вода и почти всё время держалась вместе, на одной машине, за одним столом, в одной драке. У Сани и Вити были чёрные «бэхи» трёшки, старые, ещё девяностых годов, требующие постоянного ремонта, и Евгений знал их как своих клиентов, знал их машины лучше, чем их самих, знал, где у одной гниёт порог, а у другой течёт сальник.

Игровой зал был тесный и низкий, с потолком, по которому тянулись толстые трубы в облезлой изоляции. Вдоль стен стояли автоматы, на их мониторах прыгали обезьяны, квакали лягушки, стреляли ковбои, крутились вишни, лимоны, колокольчики и семёрки. Отовсюду доносились звуки, как из мультфильма, весёлые трели, звон монет, барабанная дробь, и всё это сливалось в один непрерывный звенящий гул, от которого через пять минут начинало стучать в висках. Свет был тусклый, жёлтый, и только экраны горели ярко, отбрасывая на лица игроков цветные пятна. За двумя автоматами сидели мужики, сгорбленные, неподвижные, и даже не обернулись, когда он вошёл.

Евгений поздоровался с братьями за руку и присел рядом на край дивана. Кожа под ним была липкая и холодная.

— Мужики, а как тут играть? Миха пригласил, а я в первый раз.

Братья переглянулись. Улыбки на их лицах были медленные, сытые, и не предвещали ничего хорошего, но Евгений тогда этого не разглядел. Витя был постарше и на правах старшего брата всегда говорил первым.

— Ну выбирай любой автомат. Пойдём, покажу.

Инструкция была ёмкой и понятной. Куда вставить купюру, где выставить ставку, какую кнопку жать и что значат линии на экране. Витя объяснял, стоя у Евгения за спиной и дыша ему в затылок мятной жвачкой. Евгений достал из кармана пятитысячную купюру, разгладил её на колене, сунул в щель, и автомат с утробным урчанием проглотил её. Он выставил ставку и нажал на кнопку.

Барабаны закрутились, замелькали картинки, и что-то в нём дрогнуло и подалось вперёд.

На удивление, ему везло. Сначала понемногу, выпадали мелкие комбинации, счёт рос по чуть-чуть, потом вдруг выстрелила линия из трёх обезьян, и автомат завыл, засверкал, затрещал, и цифры на табло побежали вверх. Евгений не заметил, как прошёл час. Ладони у него вспотели, он вытирал их о джинсы и снова жал на кнопку, и каждый раз, когда барабаны замирали, у него перехватывало дыхание и в горле становилось сухо. Он забыл про дождь, про сервис, про Тоню, которая ждала его к ужину. Был только экран и эта сладкая, щекочущая дрожь где-то под рёбрами, которую он никогда раньше не испытывал.

Вскоре на счету было сто тысяч.

— Вот это да. Вот везёт мужику.

Вокруг Евгения уже собралась небольшая толпа. Подошли те двое игроков, оставив свои автоматы, подошли братья, кто-то ещё спустился с улицы и стоял, засунув руки в карманы. Среди них был и сам хозяин, Миха. Он стоял чуть в стороне, у стены, и курил, и в свете экранов его лицо казалось жёлтым и одутловатым. Это были его деньги, и ему это совсем не нравилось. Он старался улыбаться, но улыбка выходила кривой, и желваки на скулах ходили туда-сюда.

Евгений посмотрел на цифры. Сто тысяч. Это был месяц работы сервиса, хорошего месяца, с очередью у ворот.

— Всё. Снимаю.

— Может, ещё сыграешь?

Миха сказал это мягко, почти ласково, и шагнул ближе, и от него пахнуло одеколоном и перегаром.

— Нет, достаточно.

С досадой, которую он уже не скрывал, Миха выдал выигрыш. Он отсчитывал купюры медленно, слюнявя толстые пальцы, и каждая купюра шуршала у него в руках неохотно. Потом обнулил счёт на автомате, ткнув в какую-то кнопку сбоку.

— Ну ты заходи.

— Конечно. Я не думал, что это так легко.

Евгений выбрался из подвала на улицу, и сырой воздух ударил ему в лицо, и он вдохнул его полной грудью и засмеялся сам с собой. Пачка денег оттягивала внутренний карман куртки, и он то и дело трогал её через ткань, проверяя, на месте ли. Он летел домой, гнал машину по мокрому асфальту, и дворники размазывали по стеклу огни фонарей. По дороге он заехал в большой супермаркет и накупил кучу продуктов, всё, что попадалось на глаза, не глядя на ценники, сыр с плесенью, икру, мраморную говядину, виноград, бутылку коньяка. Это были лёгкие деньги, и их почему-то хотелось поскорее потратить, будто они жгли карман и могли исчезнуть, если продержать их до утра.

Тоня открыла ему дверь в халате, сонная, с отпечатком подушки на щеке, и он сгрёб её вместе с пакетами, и пакеты шуршали и бились о стену, и что-то покатилось по полу.

Той ночью у них было так, как не было уже давно, жадно, торопливо, почти грубо, и она удивлялась ему, его напору, его горячим рукам, и смеялась в темноте, и потом затихла, прижавшись спиной к его груди. Он лежал, обнимая красивое женское тело, тёплое и податливое, чувствовал под ладонью, как поднимается и опускается её живот, и смотрел в потолок, где дрожали отсветы фонаря с улицы. И думал о том, что если бы ставка была больше, то и денег было бы больше, намного больше. Можно было бы сделать ремонт в сервисе, перекрыть крышу ангара, которая текла в дальнем углу, купить новое оборудование в шиномонтаж, новый подъёмник, балансировочный станок. Можно было бы отвезти Тоню на море.

Он засыпал счастливым, с твёрдой уверенностью, что завтра снова спустится в подвал.

← К рассказам
Оцените рассказ