Альтернативная НТР версия, после 7й главы сюжет разветвляется. Части просто 8, 9, 10 и так далее будут про Альфа Колю, а части 8.2, 9.2, 10.2 и так далее будут НТР версии для поклонников измен и куколда. Посмотрим на отзывы и рейтинг, может дальше и писать НТР версии не буду.
Переход на следующий этаж оказался порталом — ослепительная вспышка, и каменный пол гарпийского гнезда сменился сырой землей и корнями. Коля споткнулся, едва удержав равновесие, и его вырвало. Желчь обожгла горло, но в желудке было пусто — только спазмы, только сухие рывки, от которых слезились глаза.
— Коль... — голос матери сорвался. Она стояла рядом, прижимая одну руку к груди — там, где гарпии оставили глубокие царапины от когтей, — а второй пыталась прикрыть разорванную тунику. Светлые волосы спутались, в них застряли перья и засохшая кровь.
Настя рухнула на колени в двух шагах от него. Её короткие волосы торчали в разные стороны, на губе запеклась кровь, а взгляд — пустой, стеклянный — смотрел сквозь деревья, сквозь реальность, сквозь всё, что было до.
— Насть, — хрипло позвал Коля, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Эй. Ты как?
Она не ответила. Просто сидела, глядя в никуда, и мелко дрожала. Её мантия волшебницы превратилась в лохмотья — кто-то из гарпий содрал её вместе с нижним бельём, и теперь ткань висела клочьями, открывая бледную кожу, всю в синяках и укусах.
Алёна шагнула к Насте, но пошатнулась — подвернула ногу при приземлении, а может, просто ноги не держали. Коля поймал её за локоть, и мать прижалась к нему, тяжело дыша.
— Нам нужно... — она запнулась. Голос дрожал. — Нужно найти место. Укрытие. Я не могу... я не могу здесь, Коль.
— Знаю, мам. Знаю.
Он огляделся. Лес — настоящий, живой, с высокими стволами и густым подлеском. Где-то вдали журчала вода. Над головой — свод каменного потолка, подсвеченный бледно-голубым светом. Подземный этаж. Второй уровень Башни.
— Там, — он кивнул в сторону, где корни переплетались особенно плотно, образуя что-то вроде естественной арки. — Может, пещера или хотя бы навес.
Алёна кивнула и попыталась взять Настю за руку. Та дёрнулась, отдёрнула ладонь, и мать замерла, не зная, что делать.
— Настя, — тихо сказал Коля. — Нам надо идти. Пожалуйста. Давай я помогу?
Она подняла на него глаза — и он увидел в них что-то, отчего внутри похолодело. Не боль. Не страх. Пустоту. Как будто её выключили.
— Я сама, — прошептала она. Её голос звучал чужим, безжизненным.
Она поднялась, пошатываясь, и пошла в том направлении, куда он показал. Не оглядываясь. Просто шла — как автомат, как заводная кукла, у которой кончается пружина.
Коля переглянулся с матерью. В её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить.
— Идём, — сказал он, и они двинулись следом.
Корни хватали за ноги, земля была влажной и скользкой. Каждый шаг отдавался болью в избитом теле. Коля чувствовал, как саднит между ног, как ноют ссадины на спине — там, где крылья гарпий царапали кожу, пока они удерживали его. Он старался не думать о том, что произошло. Не прокручивать в голове лица, смех, прикосновения, от которых его до сих пор тошнило.
Сосредоточься. Шаг. Ещё шаг. Найди укрытие. Выживи.
Арка из корней вела в небольшую пещеру — не глубокую, но достаточную, чтобы укрыться от случайных взглядов. Стены из спрессованной земли и корней, пол усыпан сухими листьями. В дальнем углу — естественное углубление, вроде каменной чаши, наполненное чистой водой.
Настя зашла первой, села у стены, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Плечи едва заметно вздрагивали — она плакала, но молча, беззвучно.
Алёна опустилась рядом, протянула руку, замерла в дюйме от её плеча. Не зная, можно ли прикоснуться.
— Настенька... — шепнула она. — Милая...
Настя не ответила.
Коля остался у входа, прислушиваясь. Тишина. Только журчание воды и редкие звуки — где-то в лесу ухал филин, шуршали листья под ногами невидимых зверей. Безопасно. Временно.
Он прислонился спиной к стене из корней и медленно сполз вниз, садясь на корточки, а потом и вовсе на землю. Всё тело ломило. Казалось, каждый мускул, каждая клетка кричали от боли и перенапряжения.
— Мам, — позвал он, не открывая глаз. — Ты можешь... ну, полечить? Хотя бы основное.
Алёна вздрогнула, будто выходя из транса. Посмотрела на свои руки — на ладонях ещё остались следы чужой крови.
— Да, — ответила она. Голос дрогнул. — Да, я попробую. Только... силы. Их почти нет.
— Хотя бы минимум. Чтобы мы могли двигаться.
Она кивнула, поднялась и подошла к нему. Опустилась на колени перед сыном, положила ладони ему на грудь. Пальцы мелко дрожали.
— Исцеление лёгких ран, — прошептала она, и ладони засветились тёплым золотистым светом.
Коля почувствовал, как тепло разливается по телу, как стягиваются самые поверхностные царапины. Глубокая рана на плече запульсировала — исцеление не могло затянуть её полностью, только приглушила боль. Но этого было достаточно. На миг он мог дышать глубже, не чувствуя, что рёбра вдавлены внутрь.
— Спасибо, мам, — выдохнул он.
Она покачала головой, не поднимая глаз. Её руки всё ещё лежали на его груди, пальцы сжимали край разорванной рубахи.
— Я... — начала она, и голос её прервался. — Коль, я не смогла вас защитить. Я... прости меня. Прости меня, пожалуйста.
Он смотрел на её светлую макушку, на то, как дрожат её плечи, как она кусает губу, пытаясь сдержать рыдания.
— Мам, ты чего? — он накрыл её руки своими. — Ты сделала всё, что могла. Нас было трое против стаи. Ты нас лечила, пока могла. Ты... И ты здесь. Мы все здесь. Мы живы.
— Мы не все здесь, — вдруг подала голос Настя.
Она подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красные, опухшие. Но в них появилось что-то — искра, злость, жизнь.
— Мы не все здесь, — повторила она. — Потому что та часть меня, которая была... не знаю... целой? Она осталась там. Наверху. С ними.
Коля смотрел на неё и не находил слов. Ни одной ироничной фразы, ни одного саркастического комментария. Только тишина, только тяжёлое дыхание, только запах сырой земли и крови.
— Ну тогда, — сказал он наконец, — значит, мы соберём себя заново. По кускам. Как в игре — если убит, то не удаляешь персонажа. Респишься и идёшь дальше.
Настя криво усмехнулась — вернее, дёрнула уголком губ.
— Это не игра, Коль. Мы не респимся.
— Нет, — согласился он. — Не респимся. Но мы живы. И пока мы живы — мы можем идти дальше. Или хотя бы ползти.
Алёна всхлипнула — не то смеясь, не то плача — и прижалась лбом к его плечу.
— Господи, Коль... ты у меня такой взрослый стал...
— Ага, — он попытался улыбнуться. — Отрастил скилл «Философ» до десятого уровня. Дают за испытание гарпиями.
Она тихо засмеялась — прерывисто, сквозь слёзы, но это был смех. Настоящий. И Коля почувствовал, как в груди отпускает — чуть-чуть, на миллиметр, но отпускает.
— Ладно, — сказал он. — Давай я за водой схожу. Там вроде источник есть. Вымоемся, обработаем раны, поедим. У нас есть припасы?
— В инвентаре осталось немного, — ответила Алёна, вытирая слёзы. — Хлеб, пара фляг, бинты. Я не успела пополнить перед рейдом.
— У меня тоже, — Настя начала копаться в своём интерфейсе. Пальцы дрожали, но она упрямо тыкала в воздух, открывая меню. — Есть эликсир маны... артефакт на сопротивление огню... пара свитков. И, блин, моя волшебная палочка. Сломана.
Она вытащила из инвентаря свой деревянную палочку с трещиной посередине.
— Насколько сломана? — спросил Коля.
— На половину. Заклинания до третьего круга работают, выше — могут разорвать инструмент. Или меня.
— Примем к сведению. Мам, у тебя посох цел?
— Да, — Алёна вытащила свой посох — высокий, из светлого дерева с кристаллом навершия. — Я приземлилась на него, но ничего, выдержал.
— Хорошо. Значит, у нас есть хилер с ограниченной маной, маг с поломанной палочкой и тощий ассасин без кинжалов, потому что их забрали гарпии, а запасные я оставил в банке.
Он говорил это с нарочитой бодростью, перечисляя факты, чтобы не думать о другом. О том, что его оружие забрали. О том, что его инвентарь практически пуст. О том, что он сейчас — бесполезный балласт, который даже не может нормально драться.
— У меня есть нож, — тихо сказала Настя. — Малый кинжал. В сапоге. Они не нашли.
Она сунула руку в голенище и вытащила короткий клинок с чёрной рукоятью. Протянула ему.
— Держи. Ты лучше умеешь.
Коля взял кинжал. Тот был лёгким, баланс смещён к гарде — неплохой метательный нож. Не его стиль, но лучше, чем голые руки.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — она пожала плечами и снова уткнулась в колени.
Повисла тишина. Тяжёлая, влажная, как воздух в пещере.
— Я схожу за водой, — Коля поднялся, поморщившись от боли в боку. — Мам, побудь с ней. Я быстро.
Он вышел из пещеры, щурясь от бледного света, и направился к ручью. Шаги отдавались в висках. Мысли путались, цеплялись друг за друга, распадались на обрывки — лица гарпий, смех, хлопанье крыльев, запах перьев и пота, и этот звук — влажный, чавкающий, когда они...
Он остановился у ручья, опёрся руками о колени и глубоко вдохнул. Раз. Другой. Третий.
— Не думать, — прошептал он вслух. — Не думать. Потом. Когда будет безопасно. Потом.
Он зачерпнул воду ладонями, умылся. Холодная, чистая вода стекала по лицу, по шее, смешивалась с грязью и кровью. Он смотрел на своё отражение в ручье — на тощего парня с тёмными кругами под глазами и разбитой губой.
Выглядел он так себе. Чувствовал — ещё хуже.
Наполнив фляги и прихватив воду в небольшом котелке, он вернулся в пещеру. Алёна сидела рядом с Настей, гладила её по голове, что-то шептала — тихо, ласково, как в детстве, когда он болел и не мог уснуть.
— Вода есть, — сказал он, ставя котелок у входа. — Мам, давай я помогу тебе промыть раны. У нас есть бинты?
— В рюкзаке, — она кивнула на сумку у стены. — И мазь — я купила её ещё на первом этаже. Регенерирующая.
— Отлично. Сейчас принесу.
Он разложил припасы у стены: бинты, фляги, немного еды — чёрствый хлеб и вяленое мясо. Не пир, но протянут ещё день-два.
— Настя, — он протянул ей флягу. — Попей. И поешь. Хотя бы немного.
Она подняла взгляд, помедлила, но взяла флягу. Сделала глоток. Потом ещё один. Потом откусила хлеба и прожевала, глядя в стену.
— Ты тоже поешь, — сказала Алёна, глядя на сына. — Ты бледный.
— Ага, сейчас, — он отломил кусок хлеба, сунул в рот. Жевать было трудно — челюсть болела. Но он заставил себя проглотить. Еда — это топливо. Без топлива они не протянут.
Они ели молча. Каждый думал о своём, но одно было общим: чувство, что они потеряли что-то важное. Что-то, что нельзя восстановить исцелением.
— Нам нужно отдохнуть, — сказала Алёна, когда последние крошки были съедены. — Настоящий отдых. Не на час. У нас нет сил идти дальше.
— Согласна, — тихо ответила Настя. Первый раз она заговорила без напоминания. — Я выдохлась и по мане, и по... всему.
— Тогда устанавливаем дежурства, — Коля прислонился спиной к стене. — Я беру первую смену. Часа через три разбужу кого-нибудь.
— Коль, ты сам едва стоишь, — возразила мать.
— Я стоять и не буду. Буду сидеть у входа и слушать. Если что — разбужу вас. Спорить бесполезно, мам.
Алёна открыла рот, чтобы возразить, но закрыла. Только покачала головой и усмехнулась — устало, с нотками гордости.
— Упрямый, как отец, — пробормотала она.
— Знаю. Ты мне это говоришь с детства.
Он поднялся, взял кинжал Насти и вышел к входу в пещеру. Присел на корточки у корней, привалившись спиной к стене. Кинжал положил на колено — чтобы в любой момент схватить.
В лесу было тихо. Слишком тихо для подземелья. Но Коля знал: тишина обманчива. В любой момент из темноты может выскочить кто-то зубастый, ядовитый или просто голодный.
Он сжал рукоять кинжала и уставился в темноту, вслушиваясь в каждый шорох.
За спиной — в пещере — Настя вдруг всхлипнула, а потом тихо заплакала. Послышался голос матери — она что-то утешала, гладила по голове, прижимала к себе.
Коля стиснул зубы. Его трясло — от холода, от боли, от злости, от бессилия. Он хотел что-то сделать. Убить. Отомстить. Защитить. Но сейчас он мог только сидеть и слушать, как плачет девочка, которую он не смог защитить, и как его мать пытается собрать её по кускам, хотя сама разбита не меньше.
— Дерьмовая игра, — прошептал он в темноту. — Дерьмовый мир. Дерьмовый день.
Лес не ответил. Только ветер шевельнул листву, и где-то вдали ухнул филин.
Коля остался сидеть. Сжимая кинжал. Вслушиваясь в темноту. Делая то единственное, что мог — охраняя их сон.
Я просидел в тишине, наверное, часа три, прежде чем меня сморил сон. Проснулся я от того, что Настя трясла меня за плечо — её лицо было бледным, но глаза уже не выглядели стеклянными. В них тлело что-то похожее на решимость, хрупкую и неровную, как пламя свечи на сквозняке.
— Вставай, соня, — сказала она тихо. — Мы решили, что идём дальше.
Я поднялся, разминая затёкшую шею. Алёна уже собрала вещи — её движения были собранными, деловитыми. Она затягивала ремни рюкзака с той спокойной решимостью, которая появляется у матерей, когда дети в опасности: никакой паники, только дело.
— Поешь перед дорогой, — она протянула мне кусок хлеба и флягу. — Нам предстоит долгий путь.
Я жевал чёрствый хлеб, запивая тёплой водой, и смотрел на вход в пещеру. С того света просачивался бледно-голубой свет — подземное солнце, если это можно так назвать. Подземный лес ждал.
— Есть план? — спросил я, проглатывая последний кусок.
— Идти по тропе, — пожала плечами Алёна. — Искать выход на следующий этаж. Как в обычном подземелье.
— В обычном подземелье нет гарпий, которые...
Я осёкся. Настя отвела взгляд. Тишина повисла между нами, тяжёлая и липкая, как паутина.
— Пошли, — сказала Настя и первой шагнула из пещеры.
Мы двинулись по тропе, петляющей между исполинскими деревьями с чёрной корой и листвой, отливающей серебром. Воздух был влажным и спёртым, пахло прелой листвой и грибами. Где-то капала вода — мерное «кап-кап-кап», как метроном, отсчитывающий время до следующей встречи.
Я шёл первым, сжимая в руке кинжал Насти. Он казался слишком лёгким, почти игрушечным после моих пропавших клинков. Мои пальцы помнили вес тех кинжалов — идеальный баланс, рукояти, обмотанные чёрной кожей. Теперь у меня был кусок зазубренного металла на деревянной ручке. Лучше, чем ничего. Но ненамного.
— Как думаешь, сколько нам ещё идти? — спросила Алёна сзади.
— Понятия не имею, — честно ответил я. — Карты нет. Ориентиров нет. Только тропа и надежда, что она куда-то ведёт.
— Оптимистично, — хмыкнула Настя. В её голосе проскользнула тень прежней насмешки. Тень — но уже что-то.
— Я реалист, — поправил я. — Оптимисты умирают первыми. Реалисты живут достаточно долго, чтобы умереть разочарованными.
— Заткнись, — беззлобно огрызнулась она. — Ты портишь мне утро.
Я улыбнулся в темноту. Она возвращалась. Медленно, через силу, но возвращалась.
Мы шли около часа, когда лес начал меняться. Деревья стали реже, но выше — их кроны терялись в сером сумраке под каменным потолком. Между стволами появились прогалины, поросшие мхом и бледными грибами, которые светились в темноте фосфорическим зелёным светом.
И тогда я услышал вой.
Низкий, раскатистый, он прокатился между деревьями и затих где-то слева. Потом ему ответил второй — справа. Потом третий — сзади.
— Нас окружают, — сказал я, замедляя шаг. — Приготовьтесь.
Алёна подняла посох, и он засветился мягким золотым светом. Настя вытянула руку — на её пальцах заплясали языки пламени. Я сжал кинжал и пригнулся, вглядываясь в тени между стволами.
Из темноты выступили волки.
Огромные — в холке почти по пояс человеку. Шерсть серая, местами бурая, свалявшаяся в колтуны. Глаза горели янтарным огнём. Пасти были приоткрыты, из них свисали нити слюны. Они выходили из-за деревьев бесшумно, как призраки, и вставали полукругом, отрезая нам путь к отступлению.
Я насчитал двенадцать. Потом четырнадцать. Потом сбился.
— Много, — выдохнула Настя.
— Ага, — согласился я. — Могло быть и меньше. Но нет.
Волки расступились.
Из темноты вышел вожак — белый, как первый снег, огромный, с гривой густой шерсти вокруг шеи и глазами цвета расплавленного золота. Он был крупнее остальных — в холке выше меня ростом. Каждый мускул перекатывался под шкурой, когда он ступал вперёд, с хищной грацией существа, которое никогда не знало поражения.
Он остановился в пяти метрах от нас и оскалился. Челюсти раздвинулись, и я услышал голос — низкий, рычащий, с металлическими нотками, как будто кто-то водил ножом по стеклу.
— Ну, ну, — произнёс вожак, и его пасть искривилась в насмешливой гримасе. — Какие гости. Маленькие, сладкие гости. Заблудились, детки?
Я молчал, сжимая кинжал до побелевших костяшек.
— У вас есть выбор, — продолжал вожак, обводя нас янтарным взглядом. — Два варианта. Первый: вы становитесь мясом для ебли. Мы будем пользовать вас долго, со вкусом. Самки — особенно. Вы мне нравитесь, самки. У вас хороший запах. Страх — лучшая приправа.
Он облизнулся — длинным серым языком, который скользнул по клыкам.
— Второй вариант, — он щёлкнул зубами. — Вы становитесь просто мясом. Мы вас рвём. Жрём. Забываем. Честно говоря, — он наклонил голову, — нас устроят оба варианта. Так что выбирайте. Быстро.
Сзади всхлипнула Настя. Я услышал, как её голос сорвался в сдавленный плач.
— Опять, — прошептала она. — Господи, опять... Когда это кончится? Когда это, блядь, кончится?
Алёна молчала. Я покосился на неё — она сжала посох так, что побелели костяшки, но лицо оставалось спокойным. Маска. За которой — я знал — бушевала буря.
Я перевёл взгляд на вожака. На его клыки. На его глаза. На десятки волков вокруг нас.
У меня был кинжал. У Насти — огонь, но сломанная палочка ограничивала её заклинания. У Алёны — только исцеление и баффы. Мы не могли победить. Мы не могли убежать. Мы могли только...
Я открыл рот, чтобы сказать то, что ненавидел говорить.
И в этот момент Настя шагнула вперёд.
— Знаешь что? — её голос дрожал, но в нём звенело что-то новое. Что-то, чего я не слышал раньше. — Знаешь что, пёс?
Вожак прищурился, заинтригованный.
— Лучше сдохнуть стоя, чем жить на коленях!
Она вскинула руку, и с её пальцев сорвался огненный шар — размером с кулак, яркий, ослепительный. Он ударил вожаку прямо в морду и взорвался фонтаном искр.
Волк отшатнулся, взвыв от неожиданности. Его шерсть задымилась, на морде остался чёрный ожог. Стая отступила на шаг — янтарные глаза расширились от изумления. Эти мелкие людишки посмели ударить?
— Да! — крикнула Алёна, и её посох вспыхнул золотым светом. — Да! Настя, ещё раз!
— Не могу, — выдохнула Настя, пошатнувшись. — Маны почти нет. Но я... я хотя бы попробовала.
Вожак оправился. Он тряхнул головой, разбрасывая искры, и его глаза налились кровавым светом. Шерсть встала дыбом. Из горла вырвался низкий, угрожающий рык, от которого у меня похолодела спина.
— Глупые, — прорычал он. — Глупые, жалкие людишки. Вы выбрали смерть. И вы её получите. Медленную. Болезненную. Я лично вырву вам...
Он не договорил.
Из темноты, со скоростью, которую я не успел осознать, вылетела тень. Огромная. Тяжёлая. Она врезалась в строй волков с такой силой, что два из них разлетелись в стороны, как кегли, с хрустом ломающихся костей.
Секира.
Огромная двуручная секира с лезвием шириной в мою грудь описала дугу, и ещё один волк развалился на две половины, даже не успев взвизгнуть.
Я моргнул, пытаясь понять, что происходит.
В центре стаи стоял воин.
Огромный. Под два метра ростом, широкий в плечах, как шкаф. Кираса на его груди была тёмной, потёртой, с зазубринами от бесчисленных боёв. Боевая юбка из толстой кожи, поножи с металлическими накладками, сапоги, подбитые сталью. Наручи закрывали руки до локтей — на них запеклась кровь, не вся его. Шлем был открытым — я видел квадратную челюсть, заросшую щетиной, и глаза, в которых горела такая ярость, что даже вожак отступил.
— Ну что, твари, — прорычал воин голосом, который звучал как камнепад. — Поиграем?
Он рванул вперёд — и я едва успел заметить, как его тело размылось от скорости. Рывок. Пять метров за долю секунды. Секира описала горизонтальную дугу, и три волка умерли, даже не поняв, что произошло. Головы покатились по земле, тела рухнули, кровь фонтаном ударила в бледно-голубой свет.
Воин закричал — боевой клич, который ударил по ушам физической волной. Волки замерли на секунду, оглушённые. Янтарные глаза остекленели. А воин уже крутанул секиру и обрушил её на землю — раскол.
Земля содрогнулась. Трещина побежала от места удара, и волков, стоявших на пути, разбросало в стороны. Они врезались в стволы деревьев и затихли — переломанные, мёртвые или умирающие.
Вожак взвыл — яростно, отчаянно — и бросился на воина. Белая шерсть мелькнула в воздухе, клыки щёлкнули у самого горла.
Воин даже не уклонился.
Он просто встретил вожака секирой — снизу вверх, разрубая грудную клетку от паха до шеи. Вожак замер в воздухе на долю секунды, а потом рухнул на землю, разваливаясь на две половины. Кровь залила мох, паря в прохладном воздухе.
Тишина.
Стая — те, кто выжил — смотрела на мёртвого вожака. Потом на воина. Потом друг на друга. И начала отступать. Медленно, пятясь, поджав хвосты. Через минуту в лесу не осталось ни одного волка — только трупы и запах крови.
Воин опустил секиру, упёр её обухом в землю и повернулся к нам.
Я наконец смог рассмотреть его как следует. Огромный. Челюсть квадратная, заросшая тёмной щетиной. Нос сломан — и сросся криво. Глаза тёмные, глубоко посаженные, смотрят тяжело, как удары молота. От него разило потом, железом и смертью — и это было, блядь, величественно.
Он посмотрел на меня. Потом на Настю. Потом на Алёну.
И заговорил.
— Вы, — сказал он. Голос низкий, грубый, как наждак. — Вы совсем ебанулись, мелкие?
Я открыл рот, чтобы ответить, но он не дал.
— Семнадцатый уровень! — рявкнул он, ткнув пальцем в меня. — Семнадцатый! И вы прётесь на седьмой этаж Башни?! Вы вообще понимаете, где вы?
— Мы... нас затащили сюда гарпии... — начал я.
— Гарпии, — он сплюнул на землю. — Гарпии — это цветочки, парень. На седьмом этаже водятся твари, которые гарпий жрут на завтрак и икают их перьями. А вы с семнадцатью уровнями и детскими игрушками — — он кивнул на мой кинжал, — — решили, что справитесь?
— Мы не решили, — тихо сказала Алёна. — Нас заставили.
Воин перевёл взгляд на неё. На мгновение его лицо смягчилось — или мне показалось?
— Жрица, — сказал он. — И волшебница с перегоревшей палочкой. И тощий пацан с зубочисткой. — Он покачал головой. — Да вас бы здесь за час разорвали. Скормили бы мобам. Или того хуже — — он поморщился, — — сами знаете, что местные твари делают с бабами.
Настя вздрогнула. Я сжал кулаки.
— Мы знаем, — сказал я. — Мы уже столкнулись.
Воин посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул — коротко, будто что-то понял.
— Гонто меня зовут, — сказал он. — Тридцать второй уровень. Воин, подкласс джагернаут. И я вам скажу прямо: с вашими уровнями вам не то что на седьмом — на третьем-то этаже делать нечего. Максимум — первый-второй. Там кролики, слизни, слаймы. А вы прётесь туда, где каждый куст может выплюнуть кислоту, а каждый волк — трахнуть вас до смерти.
Он опять сплюнул.
— Единственное, что вы тут получите, — это члены во все дырки от местных мобов. Или смерть. Что быстрее — не знаю.
Я молчал. Потому что он был прав. Потому что я знал, что он прав. Потому что мы были идиотами, которые зашли слишком далеко, и теперь расплачивались за это.
— Но... — сказал Гонто, и я поднял голову. — Но вы не сдались.
Он посмотрел на Настю.
— Ты, мелкая. Ты кинула файербол в вожака. Без маны, без шанса, без оружия. Но ты кинула. — Он усмехнулся — жёстко, но без насмешки. — Это стоит уважения.
Настя покраснела. Или, может, это был отблеск света. Я не был уверен.
— И ты, жрица, — он повернулся к Алёне. — Ты встала рядом. Не побежала. Не заплакала. Встала.
— А ты, — он посмотрел на меня. — Ты сжимал свой ножик и готов был умереть. Я видел твои глаза. Ты не хотел сдаваться. Но ты был готов — ради них.
Я кивнул. Не потому что хотел, а потому что не мог соврать.
— Ладно, — Гонто вздохнул и перехватил секиру поудобнее. — У меня есть квест. Нужно зачистить этаж от тварей, чтобы открыть проход на восьмой. Я вас не брошу — вы не выживете здесь одни. Но и нянчиться с вами я не буду.
Он посмотрел на нас сверху вниз.
— Вы будете делать то, что я скажу. Когда я скажу. Вы будете держаться за мной, как привязанные, и не рыпаться. Если я скажу бежать — вы бежите. Если я скажу прятаться — вы прячетесь. Если я скажу сосать — — он осекся, усмехнулся, — — шучу. Но вы поняли.
— Поняли, — сказал я.
— Да, — кивнула Алёна.
— Угу, — выдохнула Настя.
— Отлично. — Гонто развернулся и зашагал по тропе, не оглядываясь. — Тогда пошли. У нас много работы. И, парень, — он бросил взгляд через плечо, — подбери себе нормальное оружие. С этой зубочисткой ты даже слайма не завалишь.
Я посмотрел на кинжал в своей руке. Потом на спину Гонто — широкую, мощную, уверенную.
И пошёл за ним.
Впервые за последние сутки у меня появилась надежда. Хрупкая, тонкая, как нитка. Но она была.
А больше мне ничего и не нужно.
Следующие несколько часов превратились в кровавую симфонию, где дирижёром выступал Гонто, а оркестром — туши разлетающихся мобов. Мы просто шли за ним, как цыплята за наседкой, и наблюдали, как тридцатидвухуровневый джагернаут превращает подземный лес в конвейер по переработке монстров в опыт.
Ваш отряд уничтожил Лесного вепря (ур. 18). Получено опыта: 150 (распределение: Гонто — 120, вы — 10, Алениэль — 10, Настя — 10).
Десять опыта. Десять жалких очков за то, что я стоял в стороне, сжимая бесполезный кинжал, и смотрел, как здоровенный мужик перерубает кабана пополам одним ударом секиры. Удар — и туша разваливается, внутренности вываливаются на мох, а система равнодушно отсчитывает цифры.
— Не стой столбом! — рявкнул Гонто, вытирая лезвие о траву. — Снимай шкуру, мясо, клыки. Всё, что можно продать или скрафтить. Вы, шмар, хоть ремесло качайте, раз в бою от вас толку нет.
Я послушно подошёл к туше. Запах свежей крови и железа ударил в нос. Пришлось опуститься на колени и, используя кинжал как разделочный нож, сдирать шкуру с ещё тёплого тела. Руки испачкались в крови, пальцы скользили. Рядом Алёна помогала Насте собирать какие-то травы, которые Гонто указал как ценные.
— Не кисни, — вдруг тихо сказала Настя, подходя ко мне. — Он прав. Мы реально как щенки. Но хотя бы живы.
— Живы, — буркнул я, не поднимая глаз. — Чтобы смотреть, как он тут король.
— А ты хочешь быть королём? — она усмехнулась, но в голосе не было насмешки. — С твоим-то ростом?
Я фыркнул. Это было почти смешно. Почти.
Ваш отряд уничтожил Кислотного слизня (ур. 16). Получено опыта: 80 (распределение: Гонто — 60, вы — 6, Алениэль — 7, Настя — 7).
— Да сколько можно! — не выдержал я, когда очередное уведомление всплыло перед глазами. — Мы тут просто статисты!
— Заткнись и тащи лут, — бросил Гонто, не оборачиваясь. — Набегаешься ещё. Радуйся, что я вас не бросил. Мог бы и сам всё зачистить, но мне нужны были руки для шмота.
Он говорил это с такой лёгкой пренебрежительностью, что я сжал кулаки. Но промолчал. Потому что он был прав. Мы были балластом. Полезным балластом, который таскает трофеи, но всё же балластом.
К вечеру, когда солнце — точнее, его магический аналог — начало клониться к горизонту, мы разбили лагерь на небольшой поляне. Гонто одним движением срубил несколько молодых деревьев, расчистил место, развёл костёр. Я сидел на поваленном стволе и смотрел на свои руки — в засохшей крови, с ссадинами от грубой шкуры.
Поздравляем! Ваш уровень повышен: 20. Текущий уровень: 20. Получено очков характеристик: 5.
— О, у меня двадцатый! — воскликнула Настя, подпрыгивая на месте. — Я чувствую... силу!
— У меня тоже, — улыбнулась Алёна, вытирая пот со лба. Она выглядела уставшей, но довольной. — Спасибо, Гонто. Правда. Мы бы без тебя...
— Забей, — отмахнулся он, подбрасывая ветки в костёр. — Дело привычное. Вы, главное, не расслабляйтесь. Завтра будет жарче.
Наступила тишина. Треск костра, стрекот ночных насекомых, далёкий вой — или мне показалось? Алёна сидела напротив, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делая их золотыми. Она перевела взгляд на Гонто.
— Я правда не знаю, как тебя отблагодарить, — сказала она тихо, и в голосе было что-то... другое. Не просто благодарность. Что-то более глубокое.
Гонто усмехнулся. Медленно, со значением. Я видел, как его глаза скользнули по её фигуре — по груди, по бёдрам, по шее. У меня внутри всё сжалось.
— Идём, покажу, — сказал он, и в голосе звучала сытая, уверенная усмешка. Он протянул ей руку — широкую ладонь, покрытую мозолями и шрамами.
Я вскочил.
— Нет! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.
Алёна повернулась ко мне. Взгляд — острый, как нож. Так она смотрела только когда я в детстве делал что-то по-настоящему опасное. В этом взгляде было: «Не смей. Не сейчас. Не лезь».
— Коля, — сказала она спокойно, но с металлическими нотками. — Сядь.
Я не сел. Я стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Но она уже отвернулась. Легко коснулась ладони Гонто — и я увидел, как её пальцы дрогнули, когда он сжал их. Она слегка покраснела, опустила глаза... и позволила увести себя в темноту, за ближайшие кусты.
Я стоял, глядя на колышущиеся ветки. Слушал треск костра. И тишину, которая вдруг стала слишком громкой.
Потом из кустов донёсся звук. Сначала приглушённый — шёпот, возня. Потом — влажный, чавкающий звук поцелуя. И тихий, сдавленный вздох Алёны.
Я сел на бревно. Руки тряслись. Я сжимал их так, что ногти впивались в ладони, но это не помогало. Звуки становились громче — ритмичное поскрипывание, тяжёлое дыхание, и вдруг — её стон. Не боли. Не страха. Стон.
Настя сидела напротив меня, уткнувшись взглядом в землю. Щёки её горели, она кусала губу — сильно, до белизны. Она не смотрела на меня. Не смотрела на кусты. Смотрела в одну точку перед собой, и пальцы её нервно теребили подол платья.
— Настя... — начал я, но голос сорвался.
— Молчи, — прошептала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, просто молчи.
Я замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что если бы я открыл рот, из него вырвалось бы не слово, а рык.
Из кустов доносилось всё более отчётливое: влажные шлепки, ритмичные, ускоряющиеся. Алёна дышала часто, прерывисто, и вдруг — короткий вскрик, оборванный на полуслове. Потом тишина. Потом низкий, довольный смех Гонто.
Я сидел, глядя в огонь, и ненавидел себя за то, что мои штаны стали тесны. За то, что я представил. За то, что не мог не представлять.
Через полчаса — хотя мне показалось, что прошла вечность — кусты зашевелились, и из них вышли двое. Гонто — широко улыбающийся, поправляющий штаны, явно довольный. И Алёна — идущая чуть позади, с растрёпанными волосами, сбившимся дыханием, с лёгким румянцем на всю щеку. Она поправила блузку, но я заметил: она застёгивала пуговицы не в том порядке.
— Ну что, мелюзга, — Гонто хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не слетел с бревна. — Спать пора. Завтра тяжёлый день. — Он подмигнул Алёне. — И ночь.
Она опустила глаза. Но не отвернулась.
Укладывались молча. Гонто раскинул свой спальник — точнее, грубую шкуру, которая служила ему постелью — и бесцеремонно похлопал по месту рядом с собой.
— Жрица, ко мне.
Я вскочил.
— А она не может лечь с нами? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С Настей, например?
Гонто лениво повернул голову. В глазах — усмешка и превосходство.
— Может. Но ляжет со мной. Правда, Алёна?
Она не ответила. Просто подошла и легла рядом с ним, спиной ко мне, прижавшись к его боку. Он обнял её за талию, притянул к себе, и я услышал, как она выдохнула — тихо, покорно.
Я лёг на своей стороне костра, сжав зубы. Настя устроилась рядом — молча, не глядя на меня. Мы лежали спиной друг к другу, и я чувствовал, как она дышит — неровно, взволнованно.
Я смотрел в небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь магический потолок этажа. Слушал, как потрескивает костёр. Как дышит Алёна. Как сопит Гонто — он уже засыпал, нагло и сыто.
Не знаю, когда я провалился в сон. Наверное, от усталости. От эмоционального истощения. Оно просто накрыло меня тёмной волной, и я выключился.