Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Застрявшие в игре 8.2

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Альтернативная НТР версия, после 7й главы сюжет разветвляется. Части просто 8, 9, 10 и так далее будут про Альфа Колю, а части 8.2, 9.2, 10.2 и так далее будут НТР версии для поклонников измен и куколда. Посмотрим на отзывы и рейтинг, может дальше и писать НТР версии не буду.

Переход на следующий этаж оказался порталом — ослепительная вспышка, и каменный пол гарпийского гнезда сменился сырой землей и корнями. Коля споткнулся, едва удержав равновесие, и его вырвало. Желчь обожгла горло, но в желудке было пусто — только спазмы, только сухие рывки, от которых слезились глаза.

— Коль... — голос матери сорвался. Она стояла рядом, прижимая одну руку к груди — там, где гарпии оставили глубокие царапины от когтей, — а второй пыталась прикрыть разорванную тунику. Светлые волосы спутались, в них застряли перья и засохшая кровь.

Настя рухнула на колени в двух шагах от него. Её короткие волосы торчали в разные стороны, на губе запеклась кровь, а взгляд — пустой, стеклянный — смотрел сквозь деревья, сквозь реальность, сквозь всё, что было до.

— Насть, — хрипло позвал Коля, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Эй. Ты как?

Она не ответила. Просто сидела, глядя в никуда, и мелко дрожала. Её мантия волшебницы превратилась в лохмотья — кто-то из гарпий содрал её вместе с нижним бельём, и теперь ткань висела клочьями, открывая бледную кожу, всю в синяках и укусах.

Алёна шагнула к Насте, но пошатнулась — подвернула ногу при приземлении, а может, просто ноги не держали. Коля поймал её за локоть, и мать прижалась к нему, тяжело дыша.

— Нам нужно... — она запнулась. Голос дрожал. — Нужно найти место. Укрытие. Я не могу... я не могу здесь, Коль.

— Знаю, мам. Знаю.

Он огляделся. Лес — настоящий, живой, с высокими стволами и густым подлеском. Где-то вдали журчала вода. Над головой — свод каменного потолка, подсвеченный бледно-голубым светом. Подземный этаж. Второй уровень Башни.

— Там, — он кивнул в сторону, где корни переплетались особенно плотно, образуя что-то вроде естественной арки. — Может, пещера или хотя бы навес.

Алёна кивнула и попыталась взять Настю за руку. Та дёрнулась, отдёрнула ладонь, и мать замерла, не зная, что делать.

— Настя, — тихо сказал Коля. — Нам надо идти. Пожалуйста. Давай я помогу?

Она подняла на него глаза — и он увидел в них что-то, отчего внутри похолодело. Не боль. Не страх. Пустоту. Как будто её выключили.

— Я сама, — прошептала она. Её голос звучал чужим, безжизненным.

Она поднялась, пошатываясь, и пошла в том направлении, куда он показал. Не оглядываясь. Просто шла — как автомат, как заводная кукла, у которой кончается пружина.

Коля переглянулся с матерью. В её глазах стояли слёзы, которые она не позволяла себе пролить.

— Идём, — сказал он, и они двинулись следом.

Корни хватали за ноги, земля была влажной и скользкой. Каждый шаг отдавался болью в избитом теле. Коля чувствовал, как саднит между ног, как ноют ссадины на спине — там, где крылья гарпий царапали кожу, пока они удерживали его. Он старался не думать о том, что произошло. Не прокручивать в голове лица, смех, прикосновения, от которых его до сих пор тошнило.

Сосредоточься. Шаг. Ещё шаг. Найди укрытие. Выживи.

Арка из корней вела в небольшую пещеру — не глубокую, но достаточную, чтобы укрыться от случайных взглядов. Стены из спрессованной земли и корней, пол усыпан сухими листьями. В дальнем углу — естественное углубление, вроде каменной чаши, наполненное чистой водой.

Настя зашла первой, села у стены, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Плечи едва заметно вздрагивали — она плакала, но молча, беззвучно.

Алёна опустилась рядом, протянула руку, замерла в дюйме от её плеча. Не зная, можно ли прикоснуться.

— Настенька... — шепнула она. — Милая...

Настя не ответила.

Коля остался у входа, прислушиваясь. Тишина. Только журчание воды и редкие звуки — где-то в лесу ухал филин, шуршали листья под ногами невидимых зверей. Безопасно. Временно.

Он прислонился спиной к стене из корней и медленно сполз вниз, садясь на корточки, а потом и вовсе на землю. Всё тело ломило. Казалось, каждый мускул, каждая клетка кричали от боли и перенапряжения.

— Мам, — позвал он, не открывая глаз. — Ты можешь... ну, полечить? Хотя бы основное.

Алёна вздрогнула, будто выходя из транса. Посмотрела на свои руки — на ладонях ещё остались следы чужой крови.

— Да, — ответила она. Голос дрогнул. — Да, я попробую. Только... силы. Их почти нет.

— Хотя бы минимум. Чтобы мы могли двигаться.

Она кивнула, поднялась и подошла к нему. Опустилась на колени перед сыном, положила ладони ему на грудь. Пальцы мелко дрожали.

— Исцеление лёгких ран, — прошептала она, и ладони засветились тёплым золотистым светом.

Коля почувствовал, как тепло разливается по телу, как стягиваются самые поверхностные царапины. Глубокая рана на плече запульсировала — исцеление не могло затянуть её полностью, только приглушила боль. Но этого было достаточно. На миг он мог дышать глубже, не чувствуя, что рёбра вдавлены внутрь.

— Спасибо, мам, — выдохнул он.

Она покачала головой, не поднимая глаз. Её руки всё ещё лежали на его груди, пальцы сжимали край разорванной рубахи.

— Я... — начала она, и голос её прервался. — Коль, я не смогла вас защитить. Я... прости меня. Прости меня, пожалуйста.

Он смотрел на её светлую макушку, на то, как дрожат её плечи, как она кусает губу, пытаясь сдержать рыдания.

— Мам, ты чего? — он накрыл её руки своими. — Ты сделала всё, что могла. Нас было трое против стаи. Ты нас лечила, пока могла. Ты... И ты здесь. Мы все здесь. Мы живы.

— Мы не все здесь, — вдруг подала голос Настя.

Она подняла голову. Её лицо было мокрым от слёз, глаза красные, опухшие. Но в них появилось что-то — искра, злость, жизнь.

— Мы не все здесь, — повторила она. — Потому что та часть меня, которая была... не знаю... целой? Она осталась там. Наверху. С ними.

Коля смотрел на неё и не находил слов. Ни одной ироничной фразы, ни одного саркастического комментария. Только тишина, только тяжёлое дыхание, только запах сырой земли и крови.

— Ну тогда, — сказал он наконец, — значит, мы соберём себя заново. По кускам. Как в игре — если убит, то не удаляешь персонажа. Респишься и идёшь дальше.

Настя криво усмехнулась — вернее, дёрнула уголком губ.

— Это не игра, Коль. Мы не респимся.

— Нет, — согласился он. — Не респимся. Но мы живы. И пока мы живы — мы можем идти дальше. Или хотя бы ползти.

Алёна всхлипнула — не то смеясь, не то плача — и прижалась лбом к его плечу.

— Господи, Коль... ты у меня такой взрослый стал...

— Ага, — он попытался улыбнуться. — Отрастил скилл «Философ» до десятого уровня. Дают за испытание гарпиями.

Она тихо засмеялась — прерывисто, сквозь слёзы, но это был смех. Настоящий. И Коля почувствовал, как в груди отпускает — чуть-чуть, на миллиметр, но отпускает.

— Ладно, — сказал он. — Давай я за водой схожу. Там вроде источник есть. Вымоемся, обработаем раны, поедим. У нас есть припасы?

— В инвентаре осталось немного, — ответила Алёна, вытирая слёзы. — Хлеб, пара фляг, бинты. Я не успела пополнить перед рейдом.

— У меня тоже, — Настя начала копаться в своём интерфейсе. Пальцы дрожали, но она упрямо тыкала в воздух, открывая меню. — Есть эликсир маны... артефакт на сопротивление огню... пара свитков. И, блин, моя волшебная палочка. Сломана.

Она вытащила из инвентаря свой деревянную палочку с трещиной посередине.

— Насколько сломана? — спросил Коля.

— На половину. Заклинания до третьего круга работают, выше — могут разорвать инструмент. Или меня.

— Примем к сведению. Мам, у тебя посох цел?

— Да, — Алёна вытащила свой посох — высокий, из светлого дерева с кристаллом навершия. — Я приземлилась на него, но ничего, выдержал.

— Хорошо. Значит, у нас есть хилер с ограниченной маной, маг с поломанной палочкой и тощий ассасин без кинжалов, потому что их забрали гарпии, а запасные я оставил в банке.

Он говорил это с нарочитой бодростью, перечисляя факты, чтобы не думать о другом. О том, что его оружие забрали. О том, что его инвентарь практически пуст. О том, что он сейчас — бесполезный балласт, который даже не может нормально драться.

— У меня есть нож, — тихо сказала Настя. — Малый кинжал. В сапоге. Они не нашли.

Она сунула руку в голенище и вытащила короткий клинок с чёрной рукоятью. Протянула ему.

— Держи. Ты лучше умеешь.

Коля взял кинжал. Тот был лёгким, баланс смещён к гарде — неплохой метательный нож. Не его стиль, но лучше, чем голые руки.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — она пожала плечами и снова уткнулась в колени.

Повисла тишина. Тяжёлая, влажная, как воздух в пещере.

— Я схожу за водой, — Коля поднялся, поморщившись от боли в боку. — Мам, побудь с ней. Я быстро.

Он вышел из пещеры, щурясь от бледного света, и направился к ручью. Шаги отдавались в висках. Мысли путались, цеплялись друг за друга, распадались на обрывки — лица гарпий, смех, хлопанье крыльев, запах перьев и пота, и этот звук — влажный, чавкающий, когда они...

Он остановился у ручья, опёрся руками о колени и глубоко вдохнул. Раз. Другой. Третий.

— Не думать, — прошептал он вслух. — Не думать. Потом. Когда будет безопасно. Потом.

Он зачерпнул воду ладонями, умылся. Холодная, чистая вода стекала по лицу, по шее, смешивалась с грязью и кровью. Он смотрел на своё отражение в ручье — на тощего парня с тёмными кругами под глазами и разбитой губой.

Выглядел он так себе. Чувствовал — ещё хуже.

Наполнив фляги и прихватив воду в небольшом котелке, он вернулся в пещеру. Алёна сидела рядом с Настей, гладила её по голове, что-то шептала — тихо, ласково, как в детстве, когда он болел и не мог уснуть.

— Вода есть, — сказал он, ставя котелок у входа. — Мам, давай я помогу тебе промыть раны. У нас есть бинты?

— В рюкзаке, — она кивнула на сумку у стены. — И мазь — я купила её ещё на первом этаже. Регенерирующая.

— Отлично. Сейчас принесу.

Он разложил припасы у стены: бинты, фляги, немного еды — чёрствый хлеб и вяленое мясо. Не пир, но протянут ещё день-два.

— Настя, — он протянул ей флягу. — Попей. И поешь. Хотя бы немного.

Она подняла взгляд, помедлила, но взяла флягу. Сделала глоток. Потом ещё один. Потом откусила хлеба и прожевала, глядя в стену.

— Ты тоже поешь, — сказала Алёна, глядя на сына. — Ты бледный.

— Ага, сейчас, — он отломил кусок хлеба, сунул в рот. Жевать было трудно — челюсть болела. Но он заставил себя проглотить. Еда — это топливо. Без топлива они не протянут.

Они ели молча. Каждый думал о своём, но одно было общим: чувство, что они потеряли что-то важное. Что-то, что нельзя восстановить исцелением.

— Нам нужно отдохнуть, — сказала Алёна, когда последние крошки были съедены. — Настоящий отдых. Не на час. У нас нет сил идти дальше.

— Согласна, — тихо ответила Настя. Первый раз она заговорила без напоминания. — Я выдохлась и по мане, и по... всему.

— Тогда устанавливаем дежурства, — Коля прислонился спиной к стене. — Я беру первую смену. Часа через три разбужу кого-нибудь.

— Коль, ты сам едва стоишь, — возразила мать.

— Я стоять и не буду. Буду сидеть у входа и слушать. Если что — разбужу вас. Спорить бесполезно, мам.

Алёна открыла рот, чтобы возразить, но закрыла. Только покачала головой и усмехнулась — устало, с нотками гордости.

— Упрямый, как отец, — пробормотала она.

— Знаю. Ты мне это говоришь с детства.

Он поднялся, взял кинжал Насти и вышел к входу в пещеру. Присел на корточки у корней, привалившись спиной к стене. Кинжал положил на колено — чтобы в любой момент схватить.

В лесу было тихо. Слишком тихо для подземелья. Но Коля знал: тишина обманчива. В любой момент из темноты может выскочить кто-то зубастый, ядовитый или просто голодный.

Он сжал рукоять кинжала и уставился в темноту, вслушиваясь в каждый шорох.

За спиной — в пещере — Настя вдруг всхлипнула, а потом тихо заплакала. Послышался голос матери — она что-то утешала, гладила по голове, прижимала к себе.

Коля стиснул зубы. Его трясло — от холода, от боли, от злости, от бессилия. Он хотел что-то сделать. Убить. Отомстить. Защитить. Но сейчас он мог только сидеть и слушать, как плачет девочка, которую он не смог защитить, и как его мать пытается собрать её по кускам, хотя сама разбита не меньше.

— Дерьмовая игра, — прошептал он в темноту. — Дерьмовый мир. Дерьмовый день.

Лес не ответил. Только ветер шевельнул листву, и где-то вдали ухнул филин.

Коля остался сидеть. Сжимая кинжал. Вслушиваясь в темноту. Делая то единственное, что мог — охраняя их сон.

Я просидел в тишине, наверное, часа три, прежде чем меня сморил сон. Проснулся я от того, что Настя трясла меня за плечо — её лицо было бледным, но глаза уже не выглядели стеклянными. В них тлело что-то похожее на решимость, хрупкую и неровную, как пламя свечи на сквозняке.

— Вставай, соня, — сказала она тихо. — Мы решили, что идём дальше.

Я поднялся, разминая затёкшую шею. Алёна уже собрала вещи — её движения были собранными, деловитыми. Она затягивала ремни рюкзака с той спокойной решимостью, которая появляется у матерей, когда дети в опасности: никакой паники, только дело.

— Поешь перед дорогой, — она протянула мне кусок хлеба и флягу. — Нам предстоит долгий путь.

Я жевал чёрствый хлеб, запивая тёплой водой, и смотрел на вход в пещеру. С того света просачивался бледно-голубой свет — подземное солнце, если это можно так назвать. Подземный лес ждал.

— Есть план? — спросил я, проглатывая последний кусок.

— Идти по тропе, — пожала плечами Алёна. — Искать выход на следующий этаж. Как в обычном подземелье.

— В обычном подземелье нет гарпий, которые...

Я осёкся. Настя отвела взгляд. Тишина повисла между нами, тяжёлая и липкая, как паутина.

— Пошли, — сказала Настя и первой шагнула из пещеры.

Мы двинулись по тропе, петляющей между исполинскими деревьями с чёрной корой и листвой, отливающей серебром. Воздух был влажным и спёртым, пахло прелой листвой и грибами. Где-то капала вода — мерное «кап-кап-кап», как метроном, отсчитывающий время до следующей встречи.

Я шёл первым, сжимая в руке кинжал Насти. Он казался слишком лёгким, почти игрушечным после моих пропавших клинков. Мои пальцы помнили вес тех кинжалов — идеальный баланс, рукояти, обмотанные чёрной кожей. Теперь у меня был кусок зазубренного металла на деревянной ручке. Лучше, чем ничего. Но ненамного.

— Как думаешь, сколько нам ещё идти? — спросила Алёна сзади.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Карты нет. Ориентиров нет. Только тропа и надежда, что она куда-то ведёт.

— Оптимистично, — хмыкнула Настя. В её голосе проскользнула тень прежней насмешки. Тень — но уже что-то.

— Я реалист, — поправил я. — Оптимисты умирают первыми. Реалисты живут достаточно долго, чтобы умереть разочарованными.

— Заткнись, — беззлобно огрызнулась она. — Ты портишь мне утро.

Я улыбнулся в темноту. Она возвращалась. Медленно, через силу, но возвращалась.

Мы шли около часа, когда лес начал меняться. Деревья стали реже, но выше — их кроны терялись в сером сумраке под каменным потолком. Между стволами появились прогалины, поросшие мхом и бледными грибами, которые светились в темноте фосфорическим зелёным светом.

И тогда я услышал вой.

Низкий, раскатистый, он прокатился между деревьями и затих где-то слева. Потом ему ответил второй — справа. Потом третий — сзади.

— Нас окружают, — сказал я, замедляя шаг. — Приготовьтесь.

Алёна подняла посох, и он засветился мягким золотым светом. Настя вытянула руку — на её пальцах заплясали языки пламени. Я сжал кинжал и пригнулся, вглядываясь в тени между стволами.

Из темноты выступили волки.

Огромные — в холке почти по пояс человеку. Шерсть серая, местами бурая, свалявшаяся в колтуны. Глаза горели янтарным огнём. Пасти были приоткрыты, из них свисали нити слюны. Они выходили из-за деревьев бесшумно, как призраки, и вставали полукругом, отрезая нам путь к отступлению.

Я насчитал двенадцать. Потом четырнадцать. Потом сбился.

— Много, — выдохнула Настя.

— Ага, — согласился я. — Могло быть и меньше. Но нет.

Волки расступились.

Из темноты вышел вожак — белый, как первый снег, огромный, с гривой густой шерсти вокруг шеи и глазами цвета расплавленного золота. Он был крупнее остальных — в холке выше меня ростом. Каждый мускул перекатывался под шкурой, когда он ступал вперёд, с хищной грацией существа, которое никогда не знало поражения.

Он остановился в пяти метрах от нас и оскалился. Челюсти раздвинулись, и я услышал голос — низкий, рычащий, с металлическими нотками, как будто кто-то водил ножом по стеклу.

— Ну, ну, — произнёс вожак, и его пасть искривилась в насмешливой гримасе. — Какие гости. Маленькие, сладкие гости. Заблудились, детки?

Я молчал, сжимая кинжал до побелевших костяшек.

— У вас есть выбор, — продолжал вожак, обводя нас янтарным взглядом. — Два варианта. Первый: вы становитесь мясом для ебли. Мы будем пользовать вас долго, со вкусом. Самки — особенно. Вы мне нравитесь, самки. У вас хороший запах. Страх — лучшая приправа.

Он облизнулся — длинным серым языком, который скользнул по клыкам.

— Второй вариант, — он щёлкнул зубами. — Вы становитесь просто мясом. Мы вас рвём. Жрём. Забываем. Честно говоря, — он наклонил голову, — нас устроят оба варианта. Так что выбирайте. Быстро.

Сзади всхлипнула Настя. Я услышал, как её голос сорвался в сдавленный плач.

— Опять, — прошептала она. — Господи, опять... Когда это кончится? Когда это, блядь, кончится?

Алёна молчала. Я покосился на неё — она сжала посох так, что побелели костяшки, но лицо оставалось спокойным. Маска. За которой — я знал — бушевала буря.

Я перевёл взгляд на вожака. На его клыки. На его глаза. На десятки волков вокруг нас.

У меня был кинжал. У Насти — огонь, но сломанная палочка ограничивала её заклинания. У Алёны — только исцеление и баффы. Мы не могли победить. Мы не могли убежать. Мы могли только...

Я открыл рот, чтобы сказать то, что ненавидел говорить.

И в этот момент Настя шагнула вперёд.

— Знаешь что? — её голос дрожал, но в нём звенело что-то новое. Что-то, чего я не слышал раньше. — Знаешь что, пёс?

Вожак прищурился, заинтригованный.

— Лучше сдохнуть стоя, чем жить на коленях!

Она вскинула руку, и с её пальцев сорвался огненный шар — размером с кулак, яркий, ослепительный. Он ударил вожаку прямо в морду и взорвался фонтаном искр.

Волк отшатнулся, взвыв от неожиданности. Его шерсть задымилась, на морде остался чёрный ожог. Стая отступила на шаг — янтарные глаза расширились от изумления. Эти мелкие людишки посмели ударить?

— Да! — крикнула Алёна, и её посох вспыхнул золотым светом. — Да! Настя, ещё раз!

— Не могу, — выдохнула Настя, пошатнувшись. — Маны почти нет. Но я... я хотя бы попробовала.

Вожак оправился. Он тряхнул головой, разбрасывая искры, и его глаза налились кровавым светом. Шерсть встала дыбом. Из горла вырвался низкий, угрожающий рык, от которого у меня похолодела спина.

— Глупые, — прорычал он. — Глупые, жалкие людишки. Вы выбрали смерть. И вы её получите. Медленную. Болезненную. Я лично вырву вам...

Он не договорил.

Из темноты, со скоростью, которую я не успел осознать, вылетела тень. Огромная. Тяжёлая. Она врезалась в строй волков с такой силой, что два из них разлетелись в стороны, как кегли, с хрустом ломающихся костей.

Секира.

Огромная двуручная секира с лезвием шириной в мою грудь описала дугу, и ещё один волк развалился на две половины, даже не успев взвизгнуть.

Я моргнул, пытаясь понять, что происходит.

В центре стаи стоял воин.

Огромный. Под два метра ростом, широкий в плечах, как шкаф. Кираса на его груди была тёмной, потёртой, с зазубринами от бесчисленных боёв. Боевая юбка из толстой кожи, поножи с металлическими накладками, сапоги, подбитые сталью. Наручи закрывали руки до локтей — на них запеклась кровь, не вся его. Шлем был открытым — я видел квадратную челюсть, заросшую щетиной, и глаза, в которых горела такая ярость, что даже вожак отступил.

— Ну что, твари, — прорычал воин голосом, который звучал как камнепад. — Поиграем?

Он рванул вперёд — и я едва успел заметить, как его тело размылось от скорости. Рывок. Пять метров за долю секунды. Секира описала горизонтальную дугу, и три волка умерли, даже не поняв, что произошло. Головы покатились по земле, тела рухнули, кровь фонтаном ударила в бледно-голубой свет.

Воин закричал — боевой клич, который ударил по ушам физической волной. Волки замерли на секунду, оглушённые. Янтарные глаза остекленели. А воин уже крутанул секиру и обрушил её на землю — раскол.

Земля содрогнулась. Трещина побежала от места удара, и волков, стоявших на пути, разбросало в стороны. Они врезались в стволы деревьев и затихли — переломанные, мёртвые или умирающие.

Вожак взвыл — яростно, отчаянно — и бросился на воина. Белая шерсть мелькнула в воздухе, клыки щёлкнули у самого горла.

Воин даже не уклонился.

Он просто встретил вожака секирой — снизу вверх, разрубая грудную клетку от паха до шеи. Вожак замер в воздухе на долю секунды, а потом рухнул на землю, разваливаясь на две половины. Кровь залила мох, паря в прохладном воздухе.

Тишина.

Стая — те, кто выжил — смотрела на мёртвого вожака. Потом на воина. Потом друг на друга. И начала отступать. Медленно, пятясь, поджав хвосты. Через минуту в лесу не осталось ни одного волка — только трупы и запах крови.

Воин опустил секиру, упёр её обухом в землю и повернулся к нам.

Я наконец смог рассмотреть его как следует. Огромный. Челюсть квадратная, заросшая тёмной щетиной. Нос сломан — и сросся криво. Глаза тёмные, глубоко посаженные, смотрят тяжело, как удары молота. От него разило потом, железом и смертью — и это было, блядь, величественно.

Он посмотрел на меня. Потом на Настю. Потом на Алёну.

И заговорил.

— Вы, — сказал он. Голос низкий, грубый, как наждак. — Вы совсем ебанулись, мелкие?

Я открыл рот, чтобы ответить, но он не дал.

— Семнадцатый уровень! — рявкнул он, ткнув пальцем в меня. — Семнадцатый! И вы прётесь на седьмой этаж Башни?! Вы вообще понимаете, где вы?

— Мы... нас затащили сюда гарпии... — начал я.

— Гарпии, — он сплюнул на землю. — Гарпии — это цветочки, парень. На седьмом этаже водятся твари, которые гарпий жрут на завтрак и икают их перьями. А вы с семнадцатью уровнями и детскими игрушками — — он кивнул на мой кинжал, — — решили, что справитесь?

— Мы не решили, — тихо сказала Алёна. — Нас заставили.

Воин перевёл взгляд на неё. На мгновение его лицо смягчилось — или мне показалось?

— Жрица, — сказал он. — И волшебница с перегоревшей палочкой. И тощий пацан с зубочисткой. — Он покачал головой. — Да вас бы здесь за час разорвали. Скормили бы мобам. Или того хуже — — он поморщился, — — сами знаете, что местные твари делают с бабами.

Настя вздрогнула. Я сжал кулаки.

— Мы знаем, — сказал я. — Мы уже столкнулись.

Воин посмотрел на меня. Долго. Потом кивнул — коротко, будто что-то понял.

— Гонто меня зовут, — сказал он. — Тридцать второй уровень. Воин, подкласс джагернаут. И я вам скажу прямо: с вашими уровнями вам не то что на седьмом — на третьем-то этаже делать нечего. Максимум — первый-второй. Там кролики, слизни, слаймы. А вы прётесь туда, где каждый куст может выплюнуть кислоту, а каждый волк — трахнуть вас до смерти.

Он опять сплюнул.

— Единственное, что вы тут получите, — это члены во все дырки от местных мобов. Или смерть. Что быстрее — не знаю.

Я молчал. Потому что он был прав. Потому что я знал, что он прав. Потому что мы были идиотами, которые зашли слишком далеко, и теперь расплачивались за это.

— Но... — сказал Гонто, и я поднял голову. — Но вы не сдались.

Он посмотрел на Настю.

— Ты, мелкая. Ты кинула файербол в вожака. Без маны, без шанса, без оружия. Но ты кинула. — Он усмехнулся — жёстко, но без насмешки. — Это стоит уважения.

Настя покраснела. Или, может, это был отблеск света. Я не был уверен.

— И ты, жрица, — он повернулся к Алёне. — Ты встала рядом. Не побежала. Не заплакала. Встала.

— А ты, — он посмотрел на меня. — Ты сжимал свой ножик и готов был умереть. Я видел твои глаза. Ты не хотел сдаваться. Но ты был готов — ради них.

Я кивнул. Не потому что хотел, а потому что не мог соврать.

— Ладно, — Гонто вздохнул и перехватил секиру поудобнее. — У меня есть квест. Нужно зачистить этаж от тварей, чтобы открыть проход на восьмой. Я вас не брошу — вы не выживете здесь одни. Но и нянчиться с вами я не буду.

Он посмотрел на нас сверху вниз.

— Вы будете делать то, что я скажу. Когда я скажу. Вы будете держаться за мной, как привязанные, и не рыпаться. Если я скажу бежать — вы бежите. Если я скажу прятаться — вы прячетесь. Если я скажу сосать — — он осекся, усмехнулся, — — шучу. Но вы поняли.

— Поняли, — сказал я.

— Да, — кивнула Алёна.

— Угу, — выдохнула Настя.

— Отлично. — Гонто развернулся и зашагал по тропе, не оглядываясь. — Тогда пошли. У нас много работы. И, парень, — он бросил взгляд через плечо, — подбери себе нормальное оружие. С этой зубочисткой ты даже слайма не завалишь.

Я посмотрел на кинжал в своей руке. Потом на спину Гонто — широкую, мощную, уверенную.

И пошёл за ним.

Впервые за последние сутки у меня появилась надежда. Хрупкая, тонкая, как нитка. Но она была.

А больше мне ничего и не нужно.

Следующие несколько часов превратились в кровавую симфонию, где дирижёром выступал Гонто, а оркестром — туши разлетающихся мобов. Мы просто шли за ним, как цыплята за наседкой, и наблюдали, как тридцатидвухуровневый джагернаут превращает подземный лес в конвейер по переработке монстров в опыт.

Ваш отряд уничтожил Лесного вепря (ур. 18). Получено опыта: 150 (распределение: Гонто — 120, вы — 10, Алениэль — 10, Настя — 10).

Десять опыта. Десять жалких очков за то, что я стоял в стороне, сжимая бесполезный кинжал, и смотрел, как здоровенный мужик перерубает кабана пополам одним ударом секиры. Удар — и туша разваливается, внутренности вываливаются на мох, а система равнодушно отсчитывает цифры.

— Не стой столбом! — рявкнул Гонто, вытирая лезвие о траву. — Снимай шкуру, мясо, клыки. Всё, что можно продать или скрафтить. Вы, шмар, хоть ремесло качайте, раз в бою от вас толку нет.

Я послушно подошёл к туше. Запах свежей крови и железа ударил в нос. Пришлось опуститься на колени и, используя кинжал как разделочный нож, сдирать шкуру с ещё тёплого тела. Руки испачкались в крови, пальцы скользили. Рядом Алёна помогала Насте собирать какие-то травы, которые Гонто указал как ценные.

— Не кисни, — вдруг тихо сказала Настя, подходя ко мне. — Он прав. Мы реально как щенки. Но хотя бы живы.

— Живы, — буркнул я, не поднимая глаз. — Чтобы смотреть, как он тут король.

— А ты хочешь быть королём? — она усмехнулась, но в голосе не было насмешки. — С твоим-то ростом?

Я фыркнул. Это было почти смешно. Почти.

Ваш отряд уничтожил Кислотного слизня (ур. 16). Получено опыта: 80 (распределение: Гонто — 60, вы — 6, Алениэль — 7, Настя — 7).

— Да сколько можно! — не выдержал я, когда очередное уведомление всплыло перед глазами. — Мы тут просто статисты!

— Заткнись и тащи лут, — бросил Гонто, не оборачиваясь. — Набегаешься ещё. Радуйся, что я вас не бросил. Мог бы и сам всё зачистить, но мне нужны были руки для шмота.

Он говорил это с такой лёгкой пренебрежительностью, что я сжал кулаки. Но промолчал. Потому что он был прав. Мы были балластом. Полезным балластом, который таскает трофеи, но всё же балластом.

К вечеру, когда солнце — точнее, его магический аналог — начало клониться к горизонту, мы разбили лагерь на небольшой поляне. Гонто одним движением срубил несколько молодых деревьев, расчистил место, развёл костёр. Я сидел на поваленном стволе и смотрел на свои руки — в засохшей крови, с ссадинами от грубой шкуры.

Поздравляем! Ваш уровень повышен: 20. Текущий уровень: 20. Получено очков характеристик: 5.

— О, у меня двадцатый! — воскликнула Настя, подпрыгивая на месте. — Я чувствую... силу!

— У меня тоже, — улыбнулась Алёна, вытирая пот со лба. Она выглядела уставшей, но довольной. — Спасибо, Гонто. Правда. Мы бы без тебя...

— Забей, — отмахнулся он, подбрасывая ветки в костёр. — Дело привычное. Вы, главное, не расслабляйтесь. Завтра будет жарче.

Наступила тишина. Треск костра, стрекот ночных насекомых, далёкий вой — или мне показалось? Алёна сидела напротив, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Пламя отражалось в её глазах, делая их золотыми. Она перевела взгляд на Гонто.

— Я правда не знаю, как тебя отблагодарить, — сказала она тихо, и в голосе было что-то... другое. Не просто благодарность. Что-то более глубокое.

Гонто усмехнулся. Медленно, со значением. Я видел, как его глаза скользнули по её фигуре — по груди, по бёдрам, по шее. У меня внутри всё сжалось.

— Идём, покажу, — сказал он, и в голосе звучала сытая, уверенная усмешка. Он протянул ей руку — широкую ладонь, покрытую мозолями и шрамами.

Я вскочил.

— Нет! — вырвалось у меня раньше, чем я успел подумать.

Алёна повернулась ко мне. Взгляд — острый, как нож. Так она смотрела только когда я в детстве делал что-то по-настоящему опасное. В этом взгляде было: «Не смей. Не сейчас. Не лезь».

— Коля, — сказала она спокойно, но с металлическими нотками. — Сядь.

Я не сел. Я стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Но она уже отвернулась. Легко коснулась ладони Гонто — и я увидел, как её пальцы дрогнули, когда он сжал их. Она слегка покраснела, опустила глаза... и позволила увести себя в темноту, за ближайшие кусты.

Я стоял, глядя на колышущиеся ветки. Слушал треск костра. И тишину, которая вдруг стала слишком громкой.

Потом из кустов донёсся звук. Сначала приглушённый — шёпот, возня. Потом — влажный, чавкающий звук поцелуя. И тихий, сдавленный вздох Алёны.

Я сел на бревно. Руки тряслись. Я сжимал их так, что ногти впивались в ладони, но это не помогало. Звуки становились громче — ритмичное поскрипывание, тяжёлое дыхание, и вдруг — её стон. Не боли. Не страха. Стон.

Настя сидела напротив меня, уткнувшись взглядом в землю. Щёки её горели, она кусала губу — сильно, до белизны. Она не смотрела на меня. Не смотрела на кусты. Смотрела в одну точку перед собой, и пальцы её нервно теребили подол платья.

— Настя... — начал я, но голос сорвался.

— Молчи, — прошептала она, не поднимая глаз. — Пожалуйста, просто молчи.

Я замолчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что если бы я открыл рот, из него вырвалось бы не слово, а рык.

Из кустов доносилось всё более отчётливое: влажные шлепки, ритмичные, ускоряющиеся. Алёна дышала часто, прерывисто, и вдруг — короткий вскрик, оборванный на полуслове. Потом тишина. Потом низкий, довольный смех Гонто.

Я сидел, глядя в огонь, и ненавидел себя за то, что мои штаны стали тесны. За то, что я представил. За то, что не мог не представлять.

Через полчаса — хотя мне показалось, что прошла вечность — кусты зашевелились, и из них вышли двое. Гонто — широко улыбающийся, поправляющий штаны, явно довольный. И Алёна — идущая чуть позади, с растрёпанными волосами, сбившимся дыханием, с лёгким румянцем на всю щеку. Она поправила блузку, но я заметил: она застёгивала пуговицы не в том порядке.

— Ну что, мелюзга, — Гонто хлопнул меня по плечу, от чего я чуть не слетел с бревна. — Спать пора. Завтра тяжёлый день. — Он подмигнул Алёне. — И ночь.

Она опустила глаза. Но не отвернулась.

Укладывались молча. Гонто раскинул свой спальник — точнее, грубую шкуру, которая служила ему постелью — и бесцеремонно похлопал по месту рядом с собой.

— Жрица, ко мне.

Я вскочил.

— А она не может лечь с нами? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — С Настей, например?

Гонто лениво повернул голову. В глазах — усмешка и превосходство.

— Может. Но ляжет со мной. Правда, Алёна?

Она не ответила. Просто подошла и легла рядом с ним, спиной ко мне, прижавшись к его боку. Он обнял её за талию, притянул к себе, и я услышал, как она выдохнула — тихо, покорно.

Я лёг на своей стороне костра, сжав зубы. Настя устроилась рядом — молча, не глядя на меня. Мы лежали спиной друг к другу, и я чувствовал, как она дышит — неровно, взволнованно.

Я смотрел в небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь магический потолок этажа. Слушал, как потрескивает костёр. Как дышит Алёна. Как сопит Гонто — он уже засыпал, нагло и сыто.

Не знаю, когда я провалился в сон. Наверное, от усталости. От эмоционального истощения. Оно просто накрыло меня тёмной волной, и я выключился.

← К рассказам
Оцените рассказ