Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Застрявшие в игре 4

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Темнота под потолком двигается.

Сначала я думаю — глюк. Феромоны ещё не выветрились, мозг плавится, глаза ловят то, чего нет. Но движение повторяется: сгусток тьмы отделяется от сталактитов, скользит вниз по стене, бесшумный, как дым. Мориган. Чёрные волосы сливаются с мраком пещеры, только бледное лицо плывёт в воздухе, и глаза — два холодных огонька. Она ступает по костям, и я не слышу ни звука. Ни хруста. Ни шороха. Как будто она не весит ничего.

Останавливается в трёх метрах. Смотрит на нас. На меня — распластанного на спине с яйцекладом королевы всё ещё во всех мыслях. На мать — светлые волосы по костям, грудь вздрагивает. На Настю — скрюченную, со сломанной рукой, тихо скулящую. Лицо Мориган не выражает ничего. Ни жалости. Ни брезгливости. Ни торжества. Просто констатация факта: три тела, дебафф истощения, шесть часов до возможности двигаться.

— Живы, — говорит она. Не вопрос. Сухой звук, будто треснул лёд.

Я хочу ответить. Челюсть не слушается. Язык как чужой. Только воздух выходит сквозь зубы — не то шипение, не то всхлип. Левая рука всё ещё затекла, но я чувствую, как пальцы дёргаются — сами, без команды. Тело пытается встать. Тело не понимает, что мышцы отключены системой. Система знает лучше. Система говорит: лежи.

Мориган делает шаг. Потом ещё. Наклоняется надо мной, и я вижу её лицо ближе — острые скулы, тонкие губы, тёмные круги под глазами. От неё пахнет чем-то горьким. Полынью. Или это пещера так воняет — старыми костями и паучьей слизью.

— Ты сбежала, — выдавливаю я. Горло саднит. Слова — как наждак.

— Я ушла, когда бой был проигран, — поправляет она. — Это не побег. Это тактика.

Хочется рассмеяться. Смех не выходит. Только спазм в животе — и тут же стыд, потому что живот всё ещё голый, и я чувствую, как засохшая слизь королевы стягивает кожу. Мориган смотрит вниз — туда, где мои бёдра перемазаны белесой жидкостью. Её лицо не меняется. Она видела такое раньше. Много раз.

— Дебафф истощения, — говорит она, выпрямляясь. — Шесть часов. Паучиха развлеклась и оставила вас гнить.

Я молчу. Справа — дыхание матери. Хриплое, неровное. Её пальцы лежат на костях — тонкие, белые, неподвижные. Мне хочется доползти до неё. Коснуться. Проверить пульс. Но я не могу шевельнуть рукой. Только смотреть.

Слева — Настя. Она больше не скулит. Замерла. Маленький зверёк, который понял, что звук привлекает хищников. Её сломанная рука всё ещё вывернута — неестественный угол, который система не исправит, пока мы не доберёмся до города. Я вижу, как она дышит — часто, мелко, будто загнанный кролик.

Мориган переводит взгляд на неё. Потом на мать. Потом обратно на меня.

— Я вытащу вас. Но не из доброты. Ты должен мне рейд.

— Пошла ты.

Слова вылетают раньше, чем я успеваю подумать. Горло дерёт, но мне плевать. Злость — единственное, что не парализовано. Злость горячая, как огненный шар Насти. Злость говорит быстрее мозга.

Мориган приподнимает бровь. Чуть-чуть. На миллиметр.

— У тебя нет выбора, ассасин. Ты будешь лежать здесь шесть часов. Потом ещё час приходить в себя. Потом три часа тащить их до выхода из данжа. Если пауки не вернутся раньше. А они вернутся — королева насытилась, но стражи голодны.

Я смотрю в темноту за её спиной. Кости. Кости повсюду. Черепа гоблинов. Рёбра игроков. Белые, серые, жёлтые — старые, как сам Айнкрад. Где-то капает вода. Или кровь. Или паучья слюна. Я уже не различаю.

— Что с Варгом? — спрашиваю я.

— Гром вытащил его. Жить будет. Танки живучие.

Я выдыхаю. Воздух выходит с присвистом. Варг жив. Хоть что-то. Хоть одна хорошая новость в этой заднице. Гром — огромный бородатый мужик, который таскал двуручный молот и молчал девяносто процентов времени. Он мне нравился. Теперь — должен ему жизнь. Или Варг должен. Или мы все должны друг другу, и счета будут расти до сотого этажа.

Мориган наклоняется. Берёт меня за шкирку. Пальцы у неё тонкие, но хватка стальная. Я чувствую, как тело отрывается от костей — мокрое, липкое, беспомощное. Она тащит меня, как куль с мусором. Кости хрустят под её сапогами. Я вижу, как мать и Настя удаляются — две тени на белом фоне, две фигуры, которые я не могу защитить.

— Стой, — хриплю я. — Они...

— Я за ними вернусь, — обрывает Мориган. — Не дёргайся.

Она бросает меня у стены пещеры. Холодный камень вжимается в спину. Сталактиты торчат сверху — острые, как кинжалы. Мориган поворачивается и идёт обратно. Шаги — бесшумные. Только тень скользит по костям. Я смотрю, как она наклоняется над матерью — и внутри что-то сжимается.

Не трогай её. Не трогай. Не.

Мориган берёт мать за плечи. Поднимает. Осторожно? Нет — эффективно. Как грузчик на складе. Голова матери запрокидывается, светлые волосы волочатся по костям, и я вижу её лицо — бледное, с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами. Ряса жрицы разорвана на груди, и я вижу край белой кожи, ключицу, родинку над левой грудью.

Отворачиваюсь. Не могу смотреть. Мышцы не слушаются, но шея ещё работает — я утыкаюсь подбородком в плечо и смотрю на стену. Камень. Серый, холодный, покрытый паутиной. В паутине — мелкие косточки. Мыши. Или птицы. Или хрен знает что, система сгенерировала и забыла.

Шаги. Шуршание. Глухой удар — это Мориган бросает мать рядом со мной. Я поворачиваю голову. Мать лежит слева — её плечо касается моего бедра. Тёплое. Живое. Я чувствую её дыхание — слабое, но ровное. Спит. Или без сознания. Второе вероятнее.

Мориган идёт за Настей. Третий рейс. Третья партия груза. Я смотрю на мать — и не могу отвести взгляд. Волосы налипли на щёку. На лбу — царапина, тонкая красная линия. Ресницы дрожат. Она видит сон. В игре не должно быть снов — но она спит, и что-то ей снится.

— Вот так, — говорит Мориган, опуская Настю рядом. — Все в сборе.

Настя падает на кости справа от меня. Её сломанная рука бьётся о бедро — и Настя кричит. Резко, коротко, как от удара током. Крик обрывается. Настя открывает глаза — карие, мутные, полные боли. Смотрит на меня. Губы шевелятся, но звука нет. Только имя. Моё имя.

— Я здесь, — говорю я. — Я здесь, Насть.

Она моргает. По щеке катится слеза. Маленькая, прозрачная, оставляющая влажную дорожку на грязной коже. Настя пытается поднять здоровую руку — и не может. Пальцы дёргаются. Трясутся. Она хочет коснуться. Хочет убедиться, что я настоящий.

— Тише, — говорю я. — Лежи. Мориган нас вытащит.

Настя переводит взгляд на тёмную фигуру. Мориган стоит над нами — высокая, тонкая, как клинок. Чёрный плащ сливается с тенями. В руке появляется что-то — маленький предмет, мерцающий фиолетовым. Камень телепортации. Не такой, как в стартовых городах. Этот — тёмный, с трещиной посередине, излучающий холодный свет.

— Портал до города, — говорит Мориган. — Вывалитесь на площади. Если повезёт — никто не увидит. Если нет... — Она пожимает плечами. — Игроки любят зрелища. Три голых тела в луже паучьей слизи — отличное шоу.

Я смотрю на неё. В горле клокочет. Хочется сказать что-то ядовитое. Хочется пообещать ей месть. Но я молчу. Потому что она права. Мы — зрелище. Мы — три разбитые куклы, которые будут лежать на площади и ждать, пока кто-нибудь не подберёт.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Не благодари. Ты мне должен.

Мориган сжимает камень. Фиолетовое сияние разливается по пещере — холодное, безжалостное. Тени пляшут на стенах. Кости отбрасывают длинные, уродливые силуэты. Где-то в глубине пещеры раздаётся шипение — стражи почувствовали магию. Или королева. Или просто сквозняк.

— Быстрее, — говорит Мориган. — Я не собираюсь драться с пауками из-за вас.

Она бросает камень на пол. Тот разбивается — и из трещины вырывается столб света. Фиолетового. Холодного. Он расширяется, образуя арку — высокую, в два моих роста, с мерцающей завесой внутри. Я вижу, как завеса колышется — будто вода. Будто дышит.

Мориган подходит ко мне. Наклоняется. Берёт за грудки и тащит к порталу. Я чувствую, как кости впиваются в спину. Чувствую, как мать и Настя остаются позади — но это ненадолго. Она вернётся. Она сказала, что вернётся.

— Закрой глаза, — говорит Мориган. — Телепортация с истощением — это больно.

Я не закрываю. Я смотрю в фиолетовую завесу — и она смотрит в меня. Холод. Тьма. Бесконечность. А потом мир рвётся на куски.

Боль приходит не сразу. Сначала — давление. Огромное, всеобъемлющее, как если бы на меня наступил великан. Грудную клетку сжимает, воздух вылетает из лёгких, и я не могу вдохнуть. Потом — растяжение. Тело тянется в разные стороны, будто резиновое. Руки — туда. Ноги — сюда. Голова — вверх. Я чувствую, как кожа трещит, как мышцы рвутся — но это иллюзия. Система не даст мне умереть. Система просто показывает, как это — умирать.

А потом — удар. Спина встречает твёрдую поверхность. Камень. Не кости — камень. Брусчатка. Я открываю глаза — и вижу небо. Ночное. Тёмное. С двумя лунами — белой и красной, как всегда в стартовом городе. Звёзды. Много звёзд. Холодный воздух касается кожи.

Площадь. Мы на площади. Прямо перед фонтаном.

Я пробую пошевелиться. Не могу. Дебафф истощения всё ещё висит — я чувствую его в верхнем левом углу интерфейса, чёрную полоску с таймером. Четыре часа сорок семь минут. Мы пролежали в пещере чуть больше часа. Потом Мориган. Потом портал. Теперь — площадь.

Рядом падает мать. Тяжёлый глухой удар — и её тело раскидывается на брусчатке. Волосы веером. Глаза закрыты. Губы сжаты. Бледная, как смерть. Я смотрю на неё — и не могу отвести взгляд. Ряса задралась до бёдер. Ноги — длинные, стройные, перемазанные паучьей слизью. На внутренней стороне бедра — синяк. Тёмный, фиолетовый, оставленный кем-то из стражей.

Меня тошнит. Желудок пуст, но спазмы приходят — горячие, болезненные. Я отворачиваюсь — и вижу, как в двух метрах от меня падает Настя. Без крика. Только глухой стук тела о камень. Её сломанная рука всё ещё вывернута. Пальцы скрючены. Она смотрит в небо — и не моргает.

— Настя? — зову я.

Молчание. Потом — моргание. Один раз. Медленно. Как будто веки налиты свинцом.

— Жива, — шепчет она. — Жива, Коля.

Из портала выходит Мориган. Последняя. Фиолетовая арка за её спиной схлопывается с тихим хлопком — и воздух пахнет озоном. Грозой. Чистотой. Мориган обводит площадь взглядом. Никого. Только фонтан — вода журчит, серебристая в свете двух лун. Только лавки с закрытыми ставнями. Только факелы — редкие, чадящие, разбросанные по периметру.

— Четыре часа сорок семь минут, — говорит Мориган, глядя на мой дебафф. — Потом придёте в себя. Сходите в таверну. Отмойтесь. Выспитесь. И через два дня жду вас у восточных ворот. Речь пойдёт о рейде на Проклятую Башню.

— Я ничего тебе не обещал, — цежу я.

— Обещал. Когда сказал «спасибо».

Она поворачивается и уходит. Чёрный плащ сливается с тенями. Шаги — сначала слышные, потом тише, тише — и тишина. Только фонтан. Только ветер. Только три тела на брусчатке, грязные, голые, разбитые.

Я лежу и смотрю в небо. Звёзды. Две луны. Холодный воздух — чистый, не как в пещере. Без запаха пауков. Без запаха слизи. Только ночь. Только камень под спиной. Только мать и Настя рядом.

Мать не двигается. Я слышу её дыхание — слабое, но ровное. Спит. Или без сознания. Разницы нет. Важно, что жива. Настя слева — я слышу, как она что-то шепчет. Не могу разобрать слов. Может, молитву. Может, ругательства. Может, моё имя.

Четыре часа. Мы будем лежать здесь четыре часа. Посреди площади. Голые. Грязные. С дебаффом истощения, который запрещает двигаться. И любой игрок может подойти. Любой НПС. Любая тварь, выползшая из канализации. Мы — лёгкая добыча. Лёгкая цель. Лёгкий позор.

Я закрываю глаза. Стыд — он лежит где-то под кожей. Глубоко. Я чувствую его — горячий, липкий, как слизь королевы на бёдрах. Но сейчас он далеко. Сейчас — только холод. Только камень. Только дыхание матери. Только шёпот Насти.

— Коля, — вдруг говорит она. Громче. Отчётливее.

— Да?

— Ты видел? То, что делали с твоей мамой?

Я молчу. Грудь сжимается. Воздух застревает в горле. Я видел. Я всё видел. Как стражи держали её. Как раздвигали ноги. Как паук входил в неё — и мать кричала. А потом — стонала. И кончила. Под феромонами. Под давлением системы. И я не мог ничего сделать.

— Видел, — говорю я. Голос — как чужой.

— Я тоже видела, — говорит Настя. — Я видела, как королева делала с тобой. Это... — Она замолкает. — Это нечестно. Это неправильно. Мы не заслужили.

— Мы просто слабые. Слишком слабые для этого данжа.

— Мы вернёмся, — тихо говорит она. — Мы вернёмся и убьём её.

Я открываю глаза. Поворачиваю голову — с трудом, мышцы скрипят, шея ноет. Настя смотрит на меня. Глаза карие, заплаканные, но в них — огонь. Слабый, дрожащий, но живой. Она не сломлена. Она зла. Она хочет мести. И я понимаю, что тоже хочу мести. Холодно. Спокойно. Расчётливо.

— Вернёмся, — говорю я. — Обязательно вернёмся.

Я смотрю на мать. Её лицо — бледное, спокойное. Во сне она не чувствует стыда. Не чувствует унижения. Только покой. И я думаю — когда она проснётся, всё вернётся. Боль. Страх. Воспоминание о том, что с ней сделали. И мне придётся быть рядом. Придётся держать её за руку. Придётся говорить, что всё будет хорошо.

Даже если это не так.

Четыре часа. Луна движется по небу. Красная догоняет белую. Тени ползут по брусчатке. Холодно. Очень холодно. Кожа покрывается мурашками. Я чувствую, как яйца сжимаются от холода. Как член уменьшается, съёживается, прячется. Стыдно. Смешно. Истерично.

— Настя, — говорю я. — Ты замёрзла?

— Замёрзла, — отвечает она. — Но подвигаться не могу. Дебафф.

— Я тоже.

Молчание. Потом — её смех. Тихий, нервный, похожий на всхлип.

— Мы как три эскимо, — говорит Настя. — Голые эскимо на площади. Ждём, когда нас купят.

Я фыркаю. Выходит жалко. Но смех — он помогает. Немного. Совсем чуть-чуть. Напоминает, что мы живы. Что система не убила нас. Что у нас есть ещё шанс.

Тишина. Фонтан. Звёзды. Две луны. И три человека, которые не могут пошевелиться. Я смотрю на таймер. Четыре часа двадцать три минуты. Потом ещё одна минута. Потом ещё одна. Время тянется медленно. Как смола. Как паучья слизь.

Я думаю о том, что будет дальше. Таверна. Кровати. Горячая ванна. Мы отмоемся. Настя исцелит руку. Мать проснётся — и я увижу её глаза. Увижу, что в них. Стыд? Боль? Страх? Или что-то другое — что-то, чего я не знаю? После того, что случилось в пещере, после феромонов, после оргазма — как мы будем смотреть друг на друга? Как мы будем жить в этой игре, где каждое поражение — изнасилование? Где система поощряет насилие? Где мобы хотят не только убить, но и трахнуть?

Я закрываю глаза. Хочу спать. Не могу. Тело истощено, но мозг работает — быстро, лихорадочно, перебирая варианты. Что, если бы я был сильнее? Что, если бы мы не пошли в этот данж? Что, если бы Мориган не сбежала? Что, если, что, если, что, если...

— Коля, — зовёт Настя.

— Да?

— Ты помнишь, как мы вчера... — Она замолкает. Я слышу, как она сглатывает. — Ну. На полу. Пока твоя мама спала.

Я помню. Я помню каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый шёпот. Как она прижималась ко мне. Как я входил в неё — сначала осторожно, потом смелее. Как она кусала губу, чтобы не застонать. Как я кончил в неё — и чувствовал, как она вздрагивает.

— Помню, — говорю я.

— Это было по-настоящему, — говорит она. — Не как феромоны. Не как пауки. Это было моё решение. Моё желание. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда не забывай об этом. Пожалуйста. Когда проснёшься завтра — не забывай, что до пауков было что-то настоящее.

Я открываю глаза. Смотрю на неё. Она не смотрит на меня — её лицо поднято к небу, глаза мокрые, губы дрожат. Маленькая. Хрупкая. Сломанная. Но не сломленная.

— Не забуду, — говорю я. — Обещаю.

Настя закрывает глаза. Я вижу, как она расслабляется — чуть-чуть, насколько позволяет дебафф. Дыхание становится ровнее. Она засыпает — или проваливается в беспамятство. Я не знаю. Но ей нужен отдых. Нам всем нужен отдых.

Я перевожу взгляд на мать. Она всё ещё неподвижна. Светлые волосы разметались по брусчатке. Родинка над левой грудью — маленькая, тёмная — видна в разрыве рясы. Я смотрю на неё — и чувствую, как внутри что-то шевелится. Что-то тёмное. Запретное. То, о чём я думал вчера ночью, лёжа рядом с ней в комнате таверны. То, о чём я думал, когда смотрел, как пауки насилуют её. Стыд. Возбуждение. Ярость. Всё смешалось.

Я отворачиваюсь. Смотрю в небо. Звёзды. Две луны. Холод. Четыре часа две минуты.

Я буду лежать здесь. Я буду ждать. Я буду думать о том, как убить Королеву Пауков. Как защитить мать и Настю. Как стать сильнее. И где-то глубоко — очень глубоко — я буду думать о том, что чувствовала мать, когда кончала под феромонами. И ненавидеть себя за это.

Таймер в углу зрения показывает 3:47:12. Три часа сорок семь минут до конца дебаффа. Я лежу на холодной брусчатке, смотрю в небо, и считаю звёзды. Бесполезное занятие. Но лучше, чем думать о том, что стекает по моим бёдрам.

Мать спит. Настя спит. Я один на этой проклятой площади, под двумя лунами, с липким чувством между ног и воспоминаниями, которые не смыть никакой водой. Паучья слизь засохла на коже коркой. Я чувствую её запах — сладковатый, приторный, с нотками чего-то гнилого. Феромоны. Они всё ещё в моей крови. Я чувствую, как член дёргается — просто от мысли о том, что было в пещере. Ненавижу себя за это.

Где-то в городе часы бьют полночь. Звук разносится над крышами — глухой, металлический. Я считаю удары. Двенадцать. Полночь. Новый день. А мы всё ещё здесь — голые, грязные, беспомощные. Я смотрю на мать. Её грудь медленно поднимается и опускается. Ряса разорвана, ткань обнажает живот, ключицы, бёдра. В свете лун её кожа кажется фарфоровой. Голубоватой. Мёртвой. Но она жива. Она дышит. И когда она проснётся — мне придётся смотреть ей в глаза.

— Ты не спишь, — раздаётся голос из темноты.

Я вздрагиваю. Поворачиваю голову — мышцы шеи скрипят, протестуя. Из тени арки выходит фигура. Высокая. Худая. Длинные чёрные волосы. Мориган. Она смотрит на нас сверху вниз, и в её глазах — странная смесь презрения и жалости.

— Ты, — выдыхаю я. — Ты бросила нас.

— Я спасла вас, — поправляет она. — Если бы не я, вы бы до сих пор лежали в том логове. Или уже стали кормом для паучьих личинок.

— Ты сбежала, как только начался бой.

— Я оценила шансы. Три нубов против босса двадцатого уровня. Шансы были нулевыми. Я выбрала выживание.

Она подходит ближе. Садится на корточки рядом со мной. Я чувствую запах её духов — терпкий, травяной, с нотками дыма. Она смотрит на моё лицо, потом опускает взгляд ниже. На мой член, сжавшийся от холода. На засохшую слизь на бёдрах. На следы укусов на плечах.

— Королева хорошо тобой позанималась, — говорит она. Голос ровный, без эмоций. — Я слышала, как ты кричал. Как кончал.

Я молчу. Сжимаю челюсть. В глазах темнеет от ярости.

— Не злись, — продолжает она. — Это игра. Здесь всё — данные. Твоё тело — данные. Её яйцеклад — данные. Оргазм — данные. Не принимай это близко к сердцу.

— Она изнасиловала мою мать, — говорю я. Голос хриплый, срывается. — Она изнасиловала Настю. И я ничего не мог сделать.

Мориган смотрит на меня. Долго. Потом вздыхает.

— Ты слаб, — говорит она. — Вы все слабы. Но это лечится. Уровнями. Снаряжением. Опытом. Хочешь отомстить — качайся. Хочешь защитить их — становись сильнее. В этой игре нет другого пути.

Она встаёт. Достаёт из инвентаря три зелья — тёмные, с зеленоватым отливом. Ставит их рядом со мной.

— Зелья восстановления. Выпьете, когда дебафф пройдёт. Они снимут усталость и подлечат повреждения. Бесплатно. В знак того, что я не совсем сука.

— Спасибо, — выдавливаю я.

— Не благодари. Просто стань сильнее. И если решишь убить Королеву — позови меня. У меня с ней старые счёты.

Она разворачивается и уходит. Плащ развевается за спиной. Через несколько секунд она исчезает в тени, словно её и не было. Я смотрю на зелья. Три тёмных флакона на брусчатке. Надежда в стекле.

Таймер: 3:12:45.

Я закрываю глаза. Пытаюсь уснуть. Не получается. Мысли роятся в голове, как мухи над падалью. Королева. Пауки. Феромоны. Оргазм. Стыд. Ярость. И снова — мать. Её тело. Её стоны. То, как она выгибалась под паучьими лапами. Как кончала. Как смотрела на меня сквозь пелену феромонов — с мольбой, с желанием, с чем-то, что я не могу назвать.

Член дёргается. Я чувствую, как к нему приливает кровь. Медленно, вопреки холоду, вопреки усталости, вопреки всему. Я ненавижу себя за это. Но ничего не могу сделать. Система блокирует движения. Я даже не могу отвернуться. Могу только смотреть на небо и чувствовать, как член твердеет, упираясь в холодный камень.

— Твою мать, — шепчу я. — Твою мать, твою мать, твою мать...

Проклятие не помогает. Член стоит. Твёрдый. Горячий. Готовый. А перед глазами — мать, раздвинутая паучьими лапами, с текущей между ног смазкой. Я сглатываю. Во рту пересохло. Я чувствую, как в голове закипает что-то тёмное. Что-то, что я пытался подавить с самого начала игры.

Я хочу её.

Я хочу свою мать.

Мысль приходит — и я не могу от неё избавиться. Она въелась в мозг, как паучьи феромоны — в кровь. Я хочу трахнуть свою мать. Хочу войти в неё. Хочу услышать, как она стонет моё имя. Хочу, чтобы она кончила от меня — не от паука, не от феромонов, а от меня. От моего члена. От моих рук. От моего рта.

Таймер: 2:58:30.

Я закрываю глаза. Сильно. До искр. Дышу глубоко, считая вдохи. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Член не опадает. Он пульсирует, требуя разрядки. Требуя того, чего я не могу ему дать.

— Коля? — тихий голос. Мать.

Я открываю глаза. Поворачиваю голову. Она смотрит на меня. Глаза мутные, сонные, но в них уже просыпается осознание. Она помнит. Я вижу это по тому, как расширяются её зрачки. Как дрожат губы. Как она сглатывает, пытаясь справиться с паникой.

— Мам, — говорю я. — Всё хорошо. Мы в городе. Мы в безопасности.

— Я помню, — говорит она. Голос хриплый, надломленный. — Я всё помню.

— Знаю. Но мы выбрались. У нас есть зелья. Через три часа дебафф пройдёт, и мы вернёмся в таверну.

Она смотрит на меня. Долго. Потом переводит взгляд ниже. На мой эрегированный член. Я чувствую, как краска заливает лицо. Хочу провалиться сквозь землю. Хочу умереть. Хочу, чтобы этот момент никогда не наступил.

— Коля... — начинает она.

— Это не то, что ты думаешь, — перебиваю я. — Это... феромоны. Они всё ещё в крови. Система. Это не я.

— Я знаю, — говорит она. Голос тихий, спокойный. Слишком спокойный. — Я тоже это чувствую.

Я замираю.

— Что?

— Феромоны, — повторяет она. — Они всё ещё во мне. Я чувствую... возбуждение. Несмотря на боль. На страх. На унижение. Моё тело хочет. А разум — ненавидит себя за это.

Она смотрит мне в глаза. В её взгляде — боль, стыд и что-то ещё. Что-то, что я боюсь назвать.

— Ты тоже это чувствуешь, — говорит она. — Я вижу. Твой член. Твои глаза. Ты хочешь меня.

Я молчу. Не могу говорить. Не могу дышать.

— Это нормально, — продолжает она. — Игра изменила нас. Система изменила нас. Мы не виноваты.

— Мам...

— Не надо, — она качает головой. — Не говори ничего. Просто... дай мне время. Дай нам время. Всё, что случилось — это было не по нашей воле. Но то, что будет дальше — мы можем выбирать.

Она закрывает глаза. Дыхание становится ровнее. Она снова засыпает — или притворяется. Я не знаю. Но разговор закончен. Я остаюсь один — с эрекцией, с феромонами в крови, с мыслями, которые не имею права думать.

Таймер: 2:31:18.

Время тянется. Час. Два. Луны ползут по небу. Звёзды мерцают. Город спит. А я лежу на холодной брусчатке, чувствуя, как член постепенно опадает — усталость берёт своё. Феромоны выветриваются. Разум проясняется. Стыд остаётся.

Когда таймер показывает 0:00:00, я чувствую, как оковы спадают. Мышцы расслабляются. Я могу двигаться. Медленно, осторожно, словно заново учусь владеть телом, я сажусь. Смотрю на мать и Настю. Они всё ещё спят.

— Просыпайтесь, — говорю я. Голос хриплый, сухой. — Дебафф прошёл.

Мать открывает глаза. Садится. Настя — следом. Мы смотрим друг на друга. Грязные. Разбитые. Живые.

— Пошли в таверну, — говорит мать. — Нам нужно отмыться и поесть.

Я киваю. Встаю. Ноги дрожат, но держат. Поднимаю зелья, которые оставила Мориган. Протягиваю одно матери, второе — Насте. Мы выпиваем. Тёплая жидкость растекается по телу, снимая усталость, затягивая раны. Я чувствую, как силы возвращаются.

— Кто это был? — спрашивает Настя, кивая на пустые флаконы.

— Мориган, — отвечаю я. — Та самая, что сбежала в пещере. Она пришла, пока вы спали. Оставила зелья. Сказала, что не совсем сука.

— Щедро, — фыркает Настя. — После того, как бросила нас подыхать.

— Она сказала, что оценила шансы. Три нуба против босса двадцатого уровня. Она выбрала выживание.

— Умно, — неожиданно говорит мать. — Я бы сделала то же самое.

Я смотрю на неё. Она пожимает плечами.

— Это игра, Коля. Здесь каждый сам за себя. Мы должны научиться выживать — или умрём. Буквально.

Я молчу. Она права. Но внутри всё равно остаётся горький осадок. Предательство — оно и в игре предательство.

Мы идём к таверне. Город просыпается — первые лучи солнца золотят крыши. Трактирщик встречает нас удивлённым взглядом — видимо, не ожидал увидеть нас живыми. Но ничего не говорит. Просто кивает на лестницу.

— Комнаты свободны. Можете помыться. Завтрак через час.

— Спасибо, — говорит мать.

Мы поднимаемся. Я захожу в свою комнату — одну на троих, как и в первый день. Мать и Настя уже внутри. Мать закрывает дверь. Поворачивается ко мне.

— Раздевайся, — говорит она. — Я хочу осмотреть твои раны.

Я замираю.

— Мам, я в порядке. Зелье всё залечило.

— Коля, — её голос твёрдый, но в глазах — мягкость. — Раздевайся. Я должна убедиться.

Я смотрю на Настю. Она отводит взгляд. Краснеет. Но не уходит.

— Не стесняйся, — говорит она тихо. — После того, что мы пережили... стесняться глупо.

Я вздыхаю. Снимаю рваную рубашку. Штаны. Остаюсь в одних трусах. Мать подходит ближе. Её пальцы касаются моей груди — там, где были укусы. Кожа чистая. Зелье сделало своё дело.

— Повернись, — говорит она.

Я поворачиваюсь. Она проводит рукой по моей спине. Медленно. Изучающе. Её пальцы дрожат — или мне кажется? Я чувствую тепло её ладони. Запах её тела — пота, крови, чего-то сладкого. Феромоны? Или просто она?

— Чисто, — говорит она. — Ни следа.

Она не убирает руку. Стоит за моей спиной. Я чувствую её дыхание на своей шее. Тёплое. Прерывистое.

— Мам... — начинаю я.

— Тш-ш-ш, — шепчет она. — Не говори ничего.

Её рука скользит ниже. По пояснице. По краю трусов. Я замираю. Не дышу. Сердце колотится где-то в горле.

— Ты напряжён, — говорит она. — Расслабься.

— Мам, что ты делаешь?

— Проверяю, — отвечает она. — Всё ли в порядке.

Её пальцы проскальзывают под резинку трусов. Я чувствую, как они касаются моей ягодицы. Медленно. Осторожно. Испытующе.

— Мама... — выдыхаю я.

Она убирает руку. Отходит на шаг. Я поворачиваюсь. Она смотрит на меня — и в её глазах я вижу ответ. Она знает. Она чувствует то же, что и я. Но она — мать. И она пытается бороться.

— Ложись спать, — говорит она. Голос ровный, но я слышу в нём дрожь. — Завтра будет тяжёлый день. Нужно восстановить силы.

Я ложусь. Доски кровати скрипят подо мной — звук слишком громкий в этой тишине. Настя уже свернулась у стены, её дыхание ровное, но я знаю, что она не спит. Слишком быстро дышит. Слишком напряжена.

Мать ложится рядом. Ближе, чем нужно. Я чувствую жар её тела сквозь тонкую простыню. Чувствую запах — пот, кровь пауков, что-то сладкое. Феромоны? Да, конечно, феромоны. Так проще думать. Так легче.

Я закрываю глаза. Считаю до десяти. До двадцати. До ста. Не помогает. Член всё ещё стоит — после её прикосновений, после того, как её пальцы скользнули под резинку трусов, я не могу успокоиться. Пульс бьётся в паху. Тяжело. Больно.

Она поворачивается. Её плечо касается моего. Я замираю. Не дышу.

— Коля, — шепчет она. Голос тихий, но в нём — надлом. — Ты не спишь.

— Не сплю.

Тишина. Её ладонь находит мою руку. Пальцы переплетаются. Горячие. Дрожащие.

— Я не могу, — говорит она. — Не могу перестать думать. О том, что было. О том, что я чувствую. Это неправильно. Я знаю. Но...

Я поворачиваюсь к ней лицом. В темноте её глаза блестят — два влажных огонька. Она смотрит на меня. На мои губы. На мою грудь — тощую, нелепую, не такую, как игровой аватар. Но она смотрит так, будто я — самое красивое, что она видела.

— Это феромоны, — говорю я. — Паучья дрянь всё ещё в крови. Мы не виноваты.

— Да, — выдыхает она. — Конечно. Феромоны.

И целует меня.

Её губы горячие. Мягкие. Она пахнет мёдом и солью. Её язык скользит в мой рот — робко, неуверенно, будто спрашивая разрешения. Я отвечаю. Прижимаю её к себе. Чувствую, как её грудь вжимается в мою грудную клетку — тяжёлая, полная. Её сосок твердеет сквозь тонкую ткань сорочки.

— Коля... — шепчет она в мои губы. — Коля...

Я не отвечаю. Просто целую. Глубже. Жаднее. Мои руки скользят по её спине, по талии, по бёдрам. Она стонет. Тихо, приглушённо. Её бёдра раздвигаются. Я чувствую жар между её ног — влажный, зовущий.

— Мама, — вырывается у меня. Слово, которое я не должен произносить. Но оно срывается с губ, и она вздрагивает. Не от отвращения. От возбуждения. Её зрачки расширены. Дыхание рваное.

— Ещё, — просит она. — Скажи ещё раз.

— Мама, — повторяю я. — Я хочу тебя. Давно. Всегда.

Она всхлипывает. То ли от стыда, то ли от облегчения. И целует меня снова — яростно, отчаянно, как будто мы умрём через минуту. Её рука скользит вниз, находит мой член сквозь трусы, сжимает. Я выгибаюсь. Стон вырывается из горла.

Слева шорох. Настя приподнимается на локте. Её глаза расширены. Она смотрит на нас — на мать, которая держит член сына. На меня, который целует собственную мать. Её губы приоткрыты. Дыхание частое.

— Настя... — начинаю я.

— Нет, — шепчет она. — Не останавливайся. Я... я хочу смотреть.

Её слова ударяют меня в пах. Член дёргается в руке матери. Та смотрит на Настю — не осуждающе. Понимающе. И продолжает. Её пальцы оттягивают резинку моих трусов, освобождают член. Он стоит — твёрдый, пульсирующий, головка влажная от смазки.

— Боже, — выдыхает мать. — Ты уже взрослый.

Она наклоняется. Её язык касается головки. Я замираю. Мир сужается до одной точки — там, где её губы смыкаются вокруг моего члена. Горячо. Мокро. Она берёт глубже. Я чувствую её нёбо, её язык, её слюну, стекающую по стволу.

— Мама... блять...

Она сосёт. Медленно. Потом быстрее. Её голова двигается вверх-вниз, волосы щекочут мои бёдра. Я смотрю на неё — моя мать, женщина, которая меня родила, сейчас отсасывает мне, и это самое возбуждающее зрелище в моей жизни. Её губы растянуты. Слюна блестит в лунном свете. Она смотрит на меня снизу вверх — голубые глаза затуманены похотью.

Настя рядом. Я чувствую её руку на моём плече. Она придвинулась ближе. Её дыхание горячее на моей щеке.

— Это так красиво, — шепчет она. — Ты и она...

Я поворачиваю голову. Целую Настю. Она отвечает с голодом, с отчаянием. Её язык переплетается с моим. Её маленькая ладонь ложится на мою грудь. Пальцы царапают кожу.

— Коля, — говорит она в мои губы. — Помоги нам забыть. Пожалуйста.

Мать отрывается от моего члена. Смотрит на Настю. Потом на меня.

— Это только на эту ночь, — говорит она хрипло. — Только один раз. Чтобы забыть. Чтобы выжечь эту дрянь из крови. Ты понимаешь?

Я киваю. Сейчас я согласен на всё. На любые условия. Только бы не останавливались.

— Тогда иди сюда, — говорит мать Насте. — Помоги мне.

Настя сползает с кровати. Опускается на колени рядом с матерью. Две женщины — одна высокая, светловолосая, с пышной грудью, вторая маленькая, хрупкая, похожая на мальчика. Обе смотрят на мой член. Обе хотят его.

— Боже, — выдыхаю я. — Это происходит на самом деле?

— Заткнись, — говорит Настя с усмешкой. — И наслаждайся.

Их языки встречаются на моей головке. Мать лижет слева, Настя справа. Два языка скользят по стволу, переплетаются, сталкиваются. Я смотрю сверху — на их лица, прижатые друг к другу, на их губы, растянутые вокруг моего члена. Это слишком. Слишком горячо. Слишком грязно.

— Я сейчас кончу, — предупреждаю я.

Мать отстраняется. Ухмыляется. В лунном свете её лицо раскрасневшееся, мокрое от слюны, и она никогда не была красивее.

— Нет, — говорит она. — Сначала я хочу, чтобы ты взял меня. Как женщину. По-настоящему.

Она встаёт. Стягивает сорочку через голову. Я вижу её тело — высокое, стройное, с тяжёлой грудью, которую я помню с детства. Но сейчас я смотрю иначе. Её соски тёмно-розовые, затвердевшие. Живот плоский, несмотря на возраст. Бёдра широкие, женственные. Треугольник светлых волос внизу — влажный, блестящий.

— Иди ко мне, Коля, — говорит она и ложится на кровать. — Возьми свою мать.

Эти слова ударяют меня под дых. Я двигаюсь как во сне. Ложусь сверху. Её ноги раздвигаются, обхватывают мою талию. Я чувствую жар её промежности — влажный, зовущий. Головка упирается в скользкие складки.

— Давай, — шепчет она. — Не бойся.

Я вхожу. Медленно. Чувствую, как её плоть расступается, обхватывает меня — туго, горячо, мокро. Она всхлипывает. Её ногти впиваются в мою спину.

— Боже, — выдыхает она. — Как глубоко...

Я замираю. Даю ей привыкнуть. Но она толкает бёдрами навстречу — и я вхожу до конца. Яйца шлёпаются о её задницу. Она вскрикивает.

— Двигайся, — приказывает она. — Трахай меня. Трахай свою мать.

Я начинаю двигаться. Медленно, потом быстрее. Её грудь колышется в такт толчкам. Я наклоняюсь, беру сосок в рот. Она стонет. Её пальцы зарываются в мои волосы. Член скользит в ней — туда-сюда, туда-сюда. Влажный звук наполняет комнату.

Настя сидит рядом на коленях. Её рука между ног — я вижу, как её пальцы скользят по маленькой груди, сжимают сосок. Она смотрит на нас, не отрываясь. Губы приоткрыты. Дыхание рваное.

— Иди сюда, — зовёт её мать. — Я хочу попробовать тебя.

Настя колеблется лишь мгновение. Потом переползает к изголовью, садится на колени у лица матери. Та приподнимает голову. Её язык скользит по бедру Насти, по внутренней стороне. Настя вздрагивает.

— Тёть Алён... — выдыхает она.

— Тш-ш-ш, — отвечает мать. — Просто Алёна. Сегодня — просто Алёна.

И прижимается ртом к промежности Насти.

Настя вскрикивает. Её бёдра раздвигаются шире. Мать лижет её — медленно, изучающе. Её язык скользит между складок, находит клитор. Настя хватается за спинку кровати. Её глаза закатываются.

— О боже... о боже... Коля... она... она делает это... — лепечет она.

Я продолжаю трахать мать. Её влагалище сжимается вокруг меня — она возбуждается от вкуса Насти, и я чувствую это. Каждый раз, когда её язык касается клитора Насти, её мышцы сокращаются на моём члене. Это сводит с ума.

— Я сейчас... — кричит Настя. — Я... я кончаю!

Она выгибается. Её тело трясётся. Мать продолжает лизать, жадно глотая её соки. Настя падает на спину, задыхаясь. Её лицо искажено экстазом.

Мать отрывается от неё. Смотрит на меня — глаза горят.

— Теперь ты, — говорит она. — Кончи в меня. Я тоже хочу кончить.

Я ускоряю темп. Трахаю её жёстко, глубоко. Кровать скрипит. Наши тела влажные от пота. Её стоны становятся громче, переходят в крики.

— Да... да... глубже... ещё... трахай меня... трахай свою мать... боже... я кончаю... Коля... я кончаю!

Её влагалище сжимается в спазмах. Я чувствую, как её соки омывают мой член. И взрываюсь. Изливаюсь глубоко в неё — горячо, обильно. Она прижимает меня к себе. Её ноги сжимаются. Мы замираем — два тела, слитые в одно.

Тишина. Только дыхание — наше тройное дыхание в темноте.

Я скатываюсь с матери. Ложусь между ней и Настей. Три тела на одной кровати. Потные. Горячие. Пропахшие сексом.

— Это было... — начинает Настя.

— Не говори, — обрывает мать. — Просто... не говори ничего. Сейчас — тишина.

Мы лежим. Я смотрю в потолок. Член всё ещё пульсирует — медленно, устало. Моя сперма вытекает из матери на простыню. Я чувствую её запах — солоноватый, мускусный. Запах нашей измены.

Нет, не измены. Феромоны, говорю я себе. Просто феромоны. Завтра мы проснёмся и всё забудем.

Но я знаю, что не забуду.

Я просыпаюсь от луча света, бьющего в глаза. Утро. Голова чугунная. Во рту сухо. Я пытаюсь пошевелиться — и чувствую чью-то ногу на своей груди. Чью-то руку на животе. Чьи-то волосы на лице.

Настя лежит слева, свернувшись калачиком. Её голая спина прижата к моему боку. Её рука — на моём члене. Даже во сне она держит его.

Мать справа. На спине. Грудь обнажена. На соске — след засохшей слюны. Моей слюны. Её бёдра раздвинуты, и я вижу засохшую сперму на внутренней стороне. Мою сперму.

Боже.

Я закрываю глаза. Открываю. Картинка не меняется. Это не сон.

Осторожно, стараясь не разбудить, я высвобождаюсь. Сажусь на край кровати. Смотрю на свои руки. Они дрожат.

— Доброе утро, — раздаётся голос матери. Тихий. Хриплый.

Я оборачиваюсь. Она смотрит на меня. Её глаза — голубые, ясные, но в них что-то новое. Что-то, чего не было вчера. Стыд? Или понимание?

— Доброе, — отвечаю я. Мой голос — скрип.

Настя шевелится. Открывает глаза. Смотрит на меня. Потом на мать. Потом вниз — на себя, голую. Её лицо заливается краской.

— О господи, — шепчет она. — Мы... вчера...

— Да, — говорит мать. Садится. Прикрывает грудь ладонью — запоздалый жест скромности. — Вчера мы... сделали это.

Молчание. Густое. Липкое.

Настя прячет лицо в ладонях. Я вижу, как краснеют её уши. Мать смотрит в пол. Я смотрю в потолок. Никто не решается заговорить первым.

— Ну-с, — наконец произносит мать. И хлопает в ладоши.

Звук резкий, как пощёчина. Мы оба вздрагиваем.

— Было и было, — говорит она. Голос твёрже, чем я ожидал. — Нам это было нужно. Мы живы. Это главное.

Она встаёт. Идёт к тазу с водой. Начинает умываться — движения спокойные, размеренные. Как будто ничего не случилось.

— Если честно, — продолжает она, не оборачиваясь, — мне понравилось.

Настя поднимает голову. Смотрит на меня расширенными глазами.

— Но, — мать поворачивается к нам, — я надеюсь, подобное больше не повторится. Это всем ясно?

Она смотрит на меня. Потом на Настю. Её взгляд — прямой. Серьёзный. Материнский.

— Да, — выдавливаю я.

— Да, тёть Алён, — шепчет Настя.

— Просто Алёна, — поправляет мать с лёгкой улыбкой. — По крайней мере, когда мы не в бою. А теперь — встаём, приводим себя в порядок и идём завтракать. У нас ещё сотня уровней впереди.

Она накидывает рясу. Её движения — привычные, будничные. Будто она не сосала мой член вчера. Будто я не кончал в неё. Будто всё нормально.

И я понимаю, что именно так мы и будем жить дальше. Притворяясь, что всё нормально.

Настя тоже встаёт. Натягивает платье. Избегает смотреть на меня. Я натягиваю штаны. Рубашку. Запах секса висит в воздухе — густой, невыветриваемый.

— Я спущусь первой, — говорит мать. — Закажу завтрак. Вы двое — не задерживайтесь.

Она выходит. Дверь закрывается с мягким стуком.

Мы с Настей остаёмся вдвоём. Тишина давит. Я смотрю на неё. Она смотрит в пол. Её щёки всё ещё красные.

— Насть...

— Не надо, — обрывает она. — Алёна права. Это была одна ночь. Мы просто... помогли друг другу забыть.

— Ты действительно хочешь забыть?

Она поднимает глаза. И я вижу ответ — нет. Не хочет. Но будет. Потому что так надо. Потому что так проще.

— Да, — говорит она. — Я хочу забыть. И ты забудь.

И выходит.

Я стою один в пустой комнате. Смотрю на смятую постель. На мокрое пятно в центре. На запах матери и Насти, который всё ещё витает в воздухе. На свои руки — которыми я трогал их обеих. И понимаю, что ни хрена я не забуду.

Спускаюсь в общий зал через пять минут. Мать уже сидит за столом у окна, перед ней тарелка с яичницей и кружка дымящегося чая. Настя напротив — ковыряется в овсянке, не поднимая глаз. Между ними — пустой стул. Мой.

Сажусь. Трактирщик ставит передо мной тарелку с мясом и хлебом, и я замечаю, как он бросает короткий взгляд на Настю. Тот самый взгляд. Оценивающий. Собственнический. Я перехватываю его — и он отводит глаза.

— Доброе утро, — говорит мать. Её голос — спокойный, будничный. Будто ничего не было. — Как спалось?

Я смотрю на неё. На её губы — те самые, которые вчера обхватывали мой член. На её пальцы, которые сейчас спокойно держат кружку — те самые, которые скользили по моей груди.

— Прекрасно, — отвечаю я и откусываю кусок мяса. Жёсткое. Пересоленное. Но мне плевать.

— Вот и славно, — мать улыбается. — Потому что нам сегодня много работы. 9й уровень — это неплохо, но для серьёзных данжей нужно минимум десятый и выше.

Настя молча кивает. Всё ещё не смотрит на меня. Её щёки розовые, и я замечаю, как она теребит край рукава своего платья — нервный жест. Раньше она такого не делала.

— Кстати, о данжах, — мать отставляет кружку. — Я тут подумала. Вчерашний рейд с Морриган... это был провал. Мы не готовы к групповым зачисткам. Нужно больше фармить соло. Набить уровни. Разобраться с механиками.

— С какими механиками? — спрашиваю я.

— С талантами, — она открывает своё меню, и перед ней всплывает полупрозрачный интерфейс. — На десятом уровне открывается ветка специализации. Ты сможешь выбрать направление ассасина — яд, скрытность или криты. Настя — огонь, лёд или арканы. Я — лечение, бафы или ауры. Нужно понять, что нам выгоднее.

— Ауры? — я выгибаю бровь.

— Ага, — мать улыбается, — представь: я стою, а вокруг меня все враги замедляются или получают урон. Или союзники регенерируют ману. Звучит вкусно, да?

— Звучит как имба.

— Именно, — она подмигивает. — Поэтому качаемся.

Настя наконец поднимает глаза. Смотрит на меня — коротко, быстро, как будто обжигается. Но в этом взгляде я читаю: она тоже не забыла. И, возможно, тоже не хочет забывать.

— Куда пойдём? — спрашивает она. Голос тихий, но уже не дрожащий.

— На север, — говорю я. — Я смотрел карту. Там есть каньоны с гарпиями. Пятый-седьмой уровень. Быстрые, но хрупкие. Много опыта за штуку.

— Гарпии? — мать хмурится. — Это те, что с женскими... эм... формами?

— С большими сиськами и птичьими лапами, — киваю я. — Да. Именно они.

Настя прыскает. Мать закатывает глаза.

— Конечно, — вздыхает она. — Ты выбрал именно их.

— Опыт же, — пожимаю плечами. — И лута много выпадает. Перья, когти, иногда алхимия.

— И никакого другого интереса? — мать прищуривается.

— Абсолютно никакого, — я стараюсь сохранить невозмутимое лицо, но уголок рта всё равно ползёт вверх. — Я же профессионал.

— Ага, — фыркает Настя. — Профессионал с кинжалом, который вчера два раза промазал по воргу.

— Три, — поправляю я. — Но четвёртый раз был критический.

— Ладно, — мать поднимается. — Допиваем и выходим. Каньоны — так каньоны. Но если эти гарпии начнут петь свои песни и соблазнять моего сына — я лично поджарю их фаерболом.

— Ты не умеешь фаербол.

— Настя поджарит. Правда, Насть?

— Обязательно, — кивает Настя, и в её глазах впервые за утро загорается знакомый озорной огонёк.

Я смотрю на них обеих. На мать — высокую, стройную, с этими чёртовыми голубыми глазами и светлыми волосами, которые сейчас собраны в хвост. На Настю — маленькую, хрупкую, с короткими каштановыми прядями и живыми карими глазами. И чувствую, как внутри опять скручивается что-то тёмное. Что-то, что не должно там быть.

Вчера. Обе. Сразу. Мать и Настя. Член всё ещё помнит каждую секунду.

Я трясу головой, прогоняя мысли. Сейчас не время. Сейчас — бой. Уровни. Выживание. Всё остальное — потом.

— Выдвигаемся, — говорю я и встаю.

← К рассказам
Оцените рассказ