ГЛАВА 4 — Звонок верности
Она пришла в половине двенадцатого. Специально выждала, пока затихнут звуки во всех соседских квартирах — телевизор у Петровых, вечные скандалы у Ковальчук, лай таксы с третьего этажа. Ночь давила на окна мокрым снегом, ветер гонял по двору незакрытую мусорку — она гремела, как консервные банки, привязанные к свадебному кортежу.
Катя стояла перед его дверью босиком. Линолеум в коридоре был ледяной — мурашки по телу уже забрались от пяток до самых лопаток, но она не чувствовала холода. Внутри всё горело.
На ней был тот же халат. Лавандовый, махровый, с поясом, который она так и не научилась завязывать нормально — вечно или тугой узел, или полы разъезжаются. Сейчас полы были запахнуты, но она знала: стоит развести руки — и ткань расползётся сама, без сопротивления.
Она постучала. Тихо, два раза — почти как в прошлый раз. Ну, да, почти.
Дверь открылась сразу. Он стоял на пороге. Без футболки — в одних спортивных штанах, серых, с вытянутыми коленями. Волосы взлохмачены, на скуле — красная полоса от подушки. Ой да, он наверно спал. Или делал вид, что спал.
— Ты что уже спишь? — спросила она.
— Ну теперь то нет.
Он отступил вглубь комнаты, пропуская её.
В комнате было темно — только свет от монитора мерцал синеватым, кладбищенским свечением. На экране застыл недостроенный код. Часы на телефоне показывали 23:47.
Она вошла. Встала на то же место, что в прошлый раз — ровно посередине, между кроватью и столом. Так, чтобы он видел её всю, целиком.
— Условия какие? — спросил он.
— Ты что, ты же помнишь, что я говорила.
— Ладно, да, помню.
— И?
— И я не обещал выполнять прям все.
Она повернулась к нему. В темноте его глаза казались почти чёрными — только блики от монитора плавали в зрачках.
— Тогда зачем ты согласился мне помочь?
— Потому что ты сама хотела прийти сюда.
Она сглотнула.
— Откуда ты знаешь, чего я хочу?
— Ты же вот стоишь, здесь.Так, что ну.....
Она не нашла, что ответить.
Молча развязала пояс.
Халат распахнулся, соскользнул с плеч и мягкой, тяжёлой тканью лёг на локтевые сгибы. Она не стала его снимать полностью — просто замерла, полуголая, в темноте его комнаты.
Грудь. Ох да, ее мясистая и полная грудь пристала перед ним в самой красе уже набухшими сосочками. В полумраке они казались почти чёрными — огромные, сморщенные от холода и напряжения ареолы, торчащие вишнёвые горошины посередине.
Он смотрел. В упор. И не отводил взгляд.
Она позволила. Пять секунд. Десять. Пятнадцать.
Он даже не двигался. Просто стоял и смотрел и так жадно, голодно, как смотрят на еду после долгой голодовки. Его пальцы впились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Катя чувствовала, как под его взглядом еще тяжелеет грудь. Как соски еще больше наливаются кровью, становятся чувствительными до боли. Как низ живота сжимается в тугой, сладкий спазм.
Она даже хотела, чтобы он прикоснулся к ней, но не смела просить.
И тут зазвонил ее телефон.
Рингтон — «Солнышко в руках», дурацкая попса, которую Сергей поставил ей на свой номер, потому что «это же наша песня». Она обычно улыбалась, когда слышала эти первые аккорды. Сейчас у неё похолодела спина.
— Твою мать, — выдохнула она.
— Не бери, не порти момент— сказал Илья.
— Не могу. Он второй раз звонит. Если не возьму — ща приедет.
Она заметалась по комнате, прижимая халат к груди. Пальцы дрожали так, что экран телефона расплывался перед глазами.
— Алло? — её голос прозвучал на октаву выше, чем обычно. — Серёж? Привет.
— Привет, зайка. Не разбудил?
— Нет-нет, я не спала. Чай пила.
— Одна?
— Ага.
Она метнула взгляд на Илью. Он сидел всё там же, в кресле, и смотрел на неё. Спокойно. Слишком спокойно.
— А чё голос странный? — спросил Сергей. — Простыла?
— Немного. На улице холодно, а я вчера без шапки выскочила.
— Я же говорил — береги себя. Ты у меня такая... — он замялся, подбирая слово. — Такая маленькая. Не делай так больше.
Она закусила губу. Перед глазами поплыло.
— Не буду.
— Слушай, зайка, я чего звоню. Мама моя приезжает в субботу, хочет с тобой нормально познакомиться. Ты как? Не против?
— Не против, — автоматом ответила она. — Конечно, не против.
— Супер. Я тогда забронирую столик в «Жили-были», там уютно, ей понравится. Ну, и тебе тоже.
— Хорошо.
Она почувствовала движение — краем глаза, боковым зрением. Илья встал с кресла. Бесшумно, так тихо как по-кошачьи, подошёл к ней сзади.
— Серёж, я тебе потом перезвоню — быстро затараторила она. — Телефон садится.
—Хорошо, люблю тебя.
— И я тебя.
Она хотела нажать «отбой», когда руки Ильи легли ей на плечи.
Она замерла. Его пальцы скользнули по её ключицам и так медленно, изучающе. Провели по ложбинке между груди. Остановились у основания правой груди.
— Кать - сказал Сергей.
— Что?
— Я уже соскучился.
— Да и я же тоже, — прошептала она.
Илья сжал её грудь. Она вздрогнула — всем телом, от макушки до пяток. Воздух застрял где-то в горле, не желая ни входить, ни выходить. Ох этот сладкий сосочек такой огромный, набухший — упёрся в его ладонь, ища прикосновения.
— Серёж, мне правда пора, — её голос дрожал. — Давай завтра созвонимся.
— Ну давай. Целую.
— И я.
Она нажала отбой. Но он не убрал руки.
— Что ты делаешь? — выдохнула она.
— Трогаю тебя.
— Мы ж так не договаривались.
— Я знаю.
Его пальцы сжали грудь сильнее. Большой палец провёл по соску — раз, другой, третий. Она закусила губу, чтобы не застонать.
— Ты блин точно с ума сошёл, — прошептала она.
— Да я знаю, уже давно.
Он отодвинул край халата с её плеча — оголил вторую грудь, взял её в ладонь. Взвесил на весу, сжал — ритмично, в такт её сбившемуся дыханию.
Катя стояла, не двигаясь. И почти не дышала, не потому, что не могла — потому что не хотела ее сердце как будто остановилось. Она смотрела, как его длинные, худые пальцы мнут её нежную и податливую грудь. Как большой палец водит по напряжённому соску так нежно кругами, спиралями, восьмёрками. Кожа покрылась мурашками под его прикосновениями.
— Ты мокрая уже, — прошептал он.
Это не было вопросом.
— Не твоё дело, — выдохнула она.
— Всё, что с тобой происходит, — моё дело. Ты сама ко мне пришла.
Она не нашлась, что ответить. Он отнял руки. Подошёл к столу, взял телефон.
— Сколько ты хотела?
— Что?
— Денег. Сколько?
— Пять тысяч.
Он открыл приложение Сбербанка — синий экран осветил его лицо снизу, делая похожим на актёра в дешёвом хорроре. Несколько нажатий.
У неё в кармане завибрировало. Перевод.
— Ты... — начала она.
— Пять минут, — перебил он. — Ты простояла передо мной пять минут. Это пять тысяч.
Она смотрела на уведомление на экране телефона. «Зачисление 5000 ₽». Отправитель: Илья О.
— Я ж даже не говорила про пять минут.
— Ты даже и не разрешала трогать тебя. Я всё равно это сделал. Так что теперь я хочу не показы, а время. Поняла?
Она подняла на него глаза. В темноте его лицо казалось высеченным из камня — скулы, челюсть, тени под глазами. Только зрачки горели.
— Ты не можешь так просто менять условия, — сказала она.
— Я только что поменял.
— Это нечестно.
— Жизнь вообще нечестная штука. Ты узнала это, когда пришла ко мне в первый раз.
Она молчала. Пальцы всё ещё сжимали края халата, но она не запахивала его. Грудь все еще влажная от его прикосновений, с затвердевшими, пульсирующими сосками — была открыта взгляду.
— И что теперь? — спросила она.
— А теперь ты идёшь в «Пятёрочку» и покупаешь мне сладкое.
— Что?
— Сладкое. Торт, пирожные, мороженое — мне без разницы. Только не бери эту химозную дрянь в стаканчиках, возьми нормальное, в пачке.
— Ты... — она запнулась. — Ты посылаешь меня за мороженым?
— В 12 ночи. В «Пятёрочку» на углу. Я плачу тебе и ты идёшь. Новое условие.
Она смотрела на него в полном недоумении.
— Ты серьёзно?
— Я похож на шутника?
Он не был похож. Ни капли.
Катя запахнула халат. Руки дрожали — то ли от холода, то ли от только что пережитого. Завязала пояс — на этот раз туго, намертво.
— Эскимо, — бросила фразу прям на пороге. — В шоколаде.
— Два.
— Что?
— Два эскимо.
Она вышла в коридор. В прихожей нашла пуховик, сунула ноги в замшевые ботильоны ее подошва задубела от холода, пальцы не слушались. Хлопнула дверью. На лестничной клетке остановилась. Прислонилась спиной к холодной стене, зажмурилась. Она все еще чувствовала его пальцы такие горячие и настойчивые, уверенные. Чувствовала, как они сжимали, мяли, гладили.
«Ты мокрая».
Она прикусила губу. Между ног все пульсировало даже в такт ее сердцу и его прикосновениям, которые она всё ещё ощущала кожей.
«Господи, что со мной происходит?»
«Пятёрочка» на углу работала круглосуточно. В зале даже никого и не было, только сонная продавщица за кассой листала ленту в телефоне. Катя прошла к холодильникам в дальнем углу. Открыла стеклянную дверцу и холод ударил в лицо.
Эскимо. Две штуки. Она взяла три. У кассы достала телефон — пять тысяч всё ещё висели уведомлением на экране. Оплатила, сунула мороженое в пакет.
На улице ветер усилился. Мокрый снег летел в лицо, забивался за шиворот. Она шла быстрым шагом, прижимая пакет к груди — там, где ещё минуту назад были его руки.
«Он трогал меня. Пока я говорила с Сергеем. Пока мой парень говорил мне, что любит меня». Она не думала о Сергее, его голосе — мягком, заботливом, маме, которая едет знакомиться с ней в субботу и кольцо которое ее милый и любимый.... присмотрел по акции в «Санлайте».
А я думала — о пальцах брата на своих сосках.
«Какая же ты тварь, Катя».
Но между ног всё равно все пульсировало.
Она влетела в квартиру вся мокрая и злая, возбуждённая до дрожи в коленях. В коридоре уже стоял Илья — в той же серой футболке, что и утром, с телефоном в руке.
— Держи, — она швырнула пакет ему в грудь. — Три штуки взяла. Одно моё.
Он поймал пакет, заглянул внутрь.
— Я же просил два.
— А я взяла три. Иди в суд подавай.
Она хотела пройти в свою комнату, но он схватил её за запястье.
— Сядь.
— Что?
— Сядь. И со мной поешь.
— Я не голодна.
— Я сказал — садись.
Она села. Прямо на пол, в коридоре, прислонившись спиной к стене. Он сел напротив. Разорвал упаковку, протянул ей эскимо на палочке.
Она взяла. Откусила кусок такой холодный и приторно сладкий, с привкусом шоколада и где-то вкус собственной тоски.
Они сидели на полу в тёмном коридоре, ели мороженое и молчали.
— Серёжа, — сказала она вдруг. — Он маму со мной в субботу знакомить будет.
Илья не ответил.
— Он хороший. Надёжный. Врачом ж будет.
Молчание.
— У него руки тёплые, — сказала она. — И пахнет всегда вкусно. Не как у тебя — железками и потом.
— Ты его любишь? — спросил он.
Она долго молчала. Смотрела на тающий пломбир на палочке.
— Не знаю, — сказала она наконец. — ДУмаю, да.. .Любила.
— А теперь?
— А теперь не знаю.
Он протянул руку и вытер шоколад с уголка её губ. Большим пальцем. И медленно.
Она не отшатнулась.
— Ты не ответила на мой вопрос, — сказал он.
— Зачем ты всё это делаешь?
Он посмотрел на неё в упор. Как тогда, в комнате.
— Потому что не могу иначе, — сказал он. — Потому что, когда ты рядом, я не думаю. Я просто хочу и.. . делаю. И мне плевать, что это неправильно. Мне плевать на твоего Серёжу, на нашу маму, на всех. Ты есть — и я схожу с ума.
Она смотрела на него. На его серые глаза с красными прожилками. На глубокие тени под ними. На пальцы, которые только что касались её губ.
— Ты говоришь такие вещи, — прошептала она. — А сам посылаешь меня за мороженым ночью в стужу.
— А что ты хотела? Чтобы я сразу в постель тебя потащил, сестра?
— Нет, — слишком быстро и невнятно ответила она.
— Ну да-да врёшь.
— Нет.
— Врёшь, Катя.
Она опустила глаза. Доела мороженое, облизала палочку.
— Надо спать идти, — сказала она.
— Иди.
Она встала. Подошла к своей двери.
— Кать.
Она обернулась.
— Завтра тоже приходи.
Она не ответила. Толкнула дверь, шагнула в темноту своей комнаты. Прислонилась спиной к холодному дереву. Закрыла глаза.
«Завтра приходи».
Да блин она ж знала, что еще придёт.