Заказ. Глава 6 – Твоя часть
Дэн увидел экран первым. Прочитал имя раньше, чем я успел повернуть голову.
«Ты у Дэна?»
Руки под моими коленями сжались – на секунду, до боли. Он перестал дышать.
А потом я почувствовал, как возбуждение уходит из него. Там, где мы ещё почти касались.
Он отпустил мои ноги. Медленно, будто в комнату кто-то вошёл. Отстранился и сел на край кровати, спиной ко мне.
Всё, что было между нами только что, кончилось разом.
Я сел. Дотянулся до телефона. Пальцы дрожали и не слушались.
Можно было не отвечать. Можно было написать «нет». Можно было написать что угодно.
Я написал:
«Да».
Отправил.
Фельдштейну я соврал не моргнув. Алексу не смог.
А может, хотел, чтобы он знал.
Дэн смотрел через плечо, как под сообщением появилось «доставлено». Потом почти сразу – «прочитано».
Ответа не было.
Он провёл ладонью по лицу.
– Откуда он знает? – спросил я.
– Он всегда в курсе.
Ответил слишком быстро – как человек, который не скажет.
– Он спросит меня, – сказал Дэн. – Я скажу то же самое.
И тише:
– Но не сегодня.
Я не стал спрашивать почему. Кто в этой схеме владелец, я понял ещё на пороге. Теперь понял и другое – чем рискует Дэн.
Оделся молча. Он смотрел, как я натягиваю поло, и не пытался остановить.
У двери сказал:
– Ты нормально ответил. Честно.
– Это плохо?
– Для него – не знаю. Для меня – нормально.
Дверь закрылась.
В исцарапанном зеркале лифта – моё лицо. Не то, которое заказал клиент. И не то, которое видят на презентациях. Какое-то третье. Я его ещё не знал.
Алекс молчал.
В воскресенье. В понедельник. Во вторник.
«Прочитано» висело под моим «Да», как штамп.
Воскресенье – обед у родителей. Раз в месяц, без пропусков, как тренировка.
Они жили всё там же – в панельной девятиэтажке у районного стадиона. Отец до сих пор вёл там детскую группу и по-прежнему ходил в спортивном костюме, со шнурком от секундомера на шее. Секундомера на шнурке не было. Шнурок был.
Он стоял у подъезда, когда я парковался. Смотрел, как я иду от машины.
– На левую припадаешь, – сказал он вместо «привет».
– Погода.
– Погода у него. Растягиваешься?
– Растягиваюсь.
Он кивнул так, будто записал в журнал.
Мать накрыла в комнате, на большом столе, как на праздник. Суп, котлеты, салат, который я любил в детстве и с тех пор так и не решился сказать, что разлюбил.
Телефон я положил у тарелки экраном вниз.
Отец рассказывал про свою группу. Про девочку, у которой «ноги есть, головы нет», про мальчика, который боится барьера. Потом достал телефон и включил видео.
– Смотри. Вот он идёт. Вот – раз, и голову опустил. Видишь?
Я видел. Мальчишка лет двенадцати, длинные ноги, барьер – и подбородок, ушедший в грудь за шаг до планки.
– Всё. Секунду потерял, – сказал отец. – Лицо не прятать. Кто на старте голову опускает – тот уже проиграл.
Он остановил видео на этом кадре и смотрел на него так, как в четверг я смотрел на себя. Ракурс, техника, ошибки.
Лицо не прятать.
Своё я уже и не спрячу.
Я перевернул телефон. Ничего нового.
– Телефон убери, – сказал отец. – За столом.
Свой он при этом из руки не выпускал.
Я убрал.
– Ольга-то как? – спросила мать.
– Нормально. Работаем.
– Зря вы разбежались, – сказал отец.
– Витя, – сказала мать.
Отец замолчал и взялся за котлету.
На кухне, когда я помогал ей с тарелками, мать вдруг остановилась и посмотрела на меня – долго, как в детстве, когда проверяла, не температура ли.
– У тебя глаза другие, – сказала она.
– Какие?
– Не знаю. Другие.
И отвернулась к раковине, будто ничего не спрашивала.
Отец проводил меня до машины. Постоял, глядя, как я сажусь, – колено, как всегда, чуть отставало.
– Форму держишь, – сказал он. – Хоть что-то.
Хоть что-то.
Я завёл мотор и только на светофоре понял, что сижу, как в колодках на старте, – весь в ожидании выстрела.
В понедельник вечером я поехал в зал.
«После ног лучше, там форма другая», – сказал Алекс две недели назад. Я помнил это дословно – и именно поэтому ноги пропустил. Второй день он молчал. Хоть что-то должно было быть не по его словам.
Жим лёжа. Тяга. Подтягивания. Жим над головой. Брусья – до отказа.
Вечером народу было много. На жиме ко мне подошёл парень лет девятнадцати-двадцати – крепкий, в майке с вырезами до самых рёбер.
Такой же тёмненький, как Дэн, но другого типажа. Лицо сердечком, полные губы, тёмно-серые глаза, неровная юная щетина. Виски подбриты коротко, почти под ноль, а сверху – шапка густых волос. Мальчишка с лица – и совсем не мальчишеское тело: крупные ладони с набитыми от грифа мозолями, широкие запястья, голос ниже, чем ждёшь от такого лица.
Никакой ленивой усмешки. Улыбка во всё лицо, открытая, простая – от которой он казался проще, чем, наверное, был.
– Подстраховать?
– Давай.
Он встал у меня за головой. Ладони зависли под грифом, у самой шеи, – не касаясь. На последнем повторе штанга пошла тяжело, и его пальцы легли рядом с моими. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы я дожал.
Я смотрел снизу на его подбородок и думал о субботе. О том, что кто-то так же встанет у меня за головой. Кто именно и зачем – я ещё не знал.
– Красава, – сказал он и ушёл к своим гантелям.
В зеркале – плечи, забитые после жима, вены на предплечьях, грудь, которую брусья сделали больше, чем она была. Тело, которое через пять дней будут разглядывать трое – и объектив.
Я повернулся к зеркалу вполоборота. Под тем углом, под каким снимают. Заметил это – и всё равно постоял так ещё секунду.
Блок, на котором тогда тянул Алекс, сейчас пустовал. С того вечера я ни разу его здесь не видел.
В сауну в этот раз не пошёл. Там я однажды уже прогнулся перед ним. Сегодня – только душ.
Я уже переодевался у своего шкафчика, когда из-за соседнего ряда вышел тот самый парень со страховки. Полотенце на узких бёдрах. Он шёл к душевым, но на полпути остановился у весов.
Посмотрел по сторонам – не на кого-то, а просто так, привычно. Стянул полотенце, бросил на скамейку и встал на весы голым.
Я стоял напротив, с футболкой в руках.
Широкие плечи, грудь, накачанная так, что под ней лежала тень. Он вскинул руки, взлохматил влажные от пота волосы – пресс натянулся, косые мышцы ушли вниз чёткой буквой V. Бёдра крепкие, рельефные – видно, что ноги он не пропускает. Кожа ещё блестела.
Взгляд сам скользнул ниже. После зала член у него был налитый, крупнее, чем просто в покое: тонкая кожа плотно обтягивала его, и из неё выглядывал кончик тёмно-розовой головки. Волосы над ним – негустые, нетронутые, своей естественной формы. Никакой бритвы, никакого триммера. От этого всё выглядело очень молодо – так, что хотелось провести по всему этому ладонью и почувствовать, каково оно на ощупь.
Я не хотел пялиться. Но отвести глаза было трудно.
Он не двигался – руки на поясе, глаза на табло, – будто вокруг никого нет.
– Семьдесят восемь, – сказал он себе под нос и хмыкнул, довольный.
Красивый. Из тех, на кого в раздевалке смотрят все, а потом делают вид, что не смотрели.
Он поднял глаза – и наткнулся на мой взгляд.
Я не успел отвести. Он не прикрылся. Не отвернулся. Секунду смотрел в ответ – спокойно, с лёгкой полуулыбкой, словно точно знал, куда я смотрел, и ему было не жалко.
Меня бросило в жар.
Я представил его руки не на штанге – а на моих бёдрах.
Две недели назад, в зеркале, перед Алексом взгляд отвёл я. Сейчас – не сразу смог.
Внизу стало тесно. Я отвернулся к шкафчику и принялся складывать футболку, которую только что собирался надеть.
Сзади скрипнули весы. Я обернулся – как раз когда он сходил: член и яйца тяжело качнулись между бёдер. Он подобрал полотенце, но заматываться не стал. Так и пошёл дальше – голый.
Мимо меня – так близко, что я почувствовал тепло и запах: пот, горячая кожа и что-то совсем молодое, чему нет названия.
– Хорошо дожал, – сказал он на ходу, не оборачиваясь. – Если надо будет подстраховать – я по субботам тут, утром.
Спина у него была такая, что я забыл про футболку. Крылья от плеч сходились к узкой талии, ложбинка позвоночника уходила вниз глубокой бороздой, и на каждом шаге под кожей перекатывались мышцы – лениво, сами по себе. Над ягодицами – две ямочки. Ягодицы высокие, круглые, плотные, такие, что на ходу почти не двигались – только напрягались, когда он переносил вес с ноги на ногу.
Он исчез за перегородкой. Зашумела вода.
Я смотрел дольше, чем позволяют в раздевалке.
Он был охуенный, это я признал честно. И всё равно начал сравнивать с Дэном. Разница была не в теле – тела у обоих были такие, что хоть сейчас под свет. Разница в том, что этого парня я мог только разглядывать. А Дэна – знал. Как он смотрит, когда не играет. Как смеётся не для камеры. Как отпускает, когда мог бы удержать.
Я натянул футболку.
Ночами я лежал без света и не трогал себя.
Теперь – не из-за правила.
Я берёг это для субботы. Если съёмка после моего «Да» вообще будет.
Во вторник утром Лиза подошла к моему столу с распечаткой торгового центра и с вейпом в другой руке.
– Шеф, у вас стрелки на втором этаже спорят друг с другом. Одна в туалет, другая туда же, но через эвакуационный выход. Это концепция или вы не выспались?
– Не выспался.
– Так и запишем. – Она положила лист передо мной. – Красным я обвела, где вы особенно не выспались.
Тимур стоял у неё за спиной, как всегда, – на полшага позади, с ноутбуком у груди. Двадцать три года, полгода у нас. Смотрел на меня так, как я когда-то смотрел на отца на стадионе: будто от моего «нормально» что-то зависит.
– Андрей, а можно я на этой неделе останусь вечером? – спросил он. – Посмотреть, как вы собираете навигацию с нуля. Я тихо.
– Нет.
Вышло резче, чем я хотел. Тимур моргнул.
– Ясно. Извините.
Он ушёл к своему столу. Лиза приподняла бровь, ничего не сказала и тоже ушла.
Вечера в бюро стали моими. Там у меня был телефон экраном вниз, тёмное стекло монитора и «прочитано», которое не менялось. Свидетели мне там были не нужны.
Через стекло кабинета я увидел Ольгу. Она стояла у кофемашины и смотрела на меня. Потом на Тимура. Потом снова на меня.
Я отвернулся к экрану.
В тот же день написал Марат.
«Нужна подпись. Согласие для клиента. Куда подъехать?»
Я помедлил и отправил адрес бюро. Звать его домой хотелось ещё меньше.
Он приехал в обед. Я спустился к машине, и только когда Марат сел рядом, понял, что забыл снять очки.
– Тебе идут, – сказал он.
Я снял их и убрал в карман.
Марат достал из рюкзака папку. Под ней в рюкзаке лежал старый плёночный фотоаппарат. Я не стал спрашивать зачем.
Два листа. Мелкий шрифт, английский и русский параллельно.
В шапке – получатель: Clearline Media LLC, Калифорния. Название ни о чём.
Название я запомнил. Привычка – читать всё, что подписываю.
– Стандартное согласие на съёмку, – сказал Марат. – Что ты взрослый, что всё добровольно, что материал принадлежит заказчику.
Внизу – пустые строки. Полное имя. Телефон. Почта. Подпись. Дата.
Я подписывал договоры на миллионы, почти не задумываясь. Здесь ручка зависла над первой строкой.
В файле было моё лицо. Теперь будет и имя.
Вписал. Расписался.
Марат убрал листы в папку. Но не вышел.
– Ты ему ответил «да», – сказал он. Не спросил.
– Уже знаешь.
– Дэн мне пишет.
Он смотрел в лобовое стекло, на бетонную стену парковки.
– Почему ты ушёл за камеру? – спросил я.
Пауза.
– Оттуда видно лучше. И не больно.
Он открыл дверь. Потом обернулся.
– Алекс никогда не останавливается. Ни ради кого. Я проверял.
И вышел.
В четверг я засиделся в бюро.
Все разошлись к семи. Я остался с макетом торгового центра, который нужно было сдать в понедельник, и не мог сосредоточиться ни на одной стрелке.
Телефон загорелся в половине десятого.
Алекс.
«Где ты?»
Четыре дня ничего. Теперь два слова.
«В бюро. Допоздна».
«Буду через сорок минут. Твоя часть».
Я перечитал. Потом встал и прошёл по пустому офису. Стол Лизы с кружкой, набитой карандашами. Стол Тимура под завалом бумаг. Выключил свет везде, кроме своего кабинета. Не знаю зачем.
Позвонил на охрану:
– Ко мне курьер. Пропустите.
Алекс пришёл через тридцать пять минут.
Худи, мокрый от дождя капюшон, в руке конверт.
Прошёл через тёмный опенспейс к единственному светлому прямоугольнику – моему кабинету – и остановился в дверях.
– Держи.
Положил конверт на стол. Толстый.
– Аванс. Остальное после субботы.
Я не взял.
Он не сел. Пошёл вдоль стены, где висели распечатки: схема бизнес-парка Фельдштейна, указатели, навигация по этажам.
– Это ты делал?
– Мы.
Он долго смотрел на схему.
– Всё подписано, – сказал он. – Куда идти, где выход.
– В этом и смысл.
– Удобно.
Он повернулся.
Впервые я видел, как Алекс смотрит на что-то, что не может оценить с первого взгляда.
– Откуда ты знал, что я у Дэна? – спросил я.
– Я знаю Дэна.
– Это не ответ.
– Другого не будет.
В коридоре щёлкнул датчик движения – свет загорелся над пустыми столами. Я замер.
Никого. Здесь они иногда срабатывают сами.
Свет погас.
– В кафе ты сказал, что тебе без разницы, – напомнил я. – Это правда?
Он не ответил.
Сделал два шага и остановился так близко, что я почувствовал его запах – не студии и не геля. Улицы, холода, мокрой ткани капюшона.
– От тебя пахнет кофе, – сказал он тихо. – И мылом без отдушки.
И поцеловал.
Не так, как на съёмке. Там поцелуй был частью заказа. Здесь заказа не было.
Красной точки здесь быть не могло. Я и не искал.
Он целовал так, будто забирал что-то своё.
Потом развернул меня к столу.
Распечатки поехали на пол. Мне было всё равно.
Он прижался сзади всем телом – через худи и джинсы. Влажная ткань холодила спину сквозь рубашку.
Руки легли на мой ремень. Пряжка. Пуговица. Молния.
На съёмках он всё делал без спешки, до конца. Сейчас его пальцы путались в моём ремне.
Алекс торопился. Этого я не видел ни разу.
Брюки поехали вниз вместе с бельём, до колен.
Его ладонь легла мне на шею – сверху – и прижала. Щекой к столу. К макету торгового центра, который я так и не доделал. Лист был большой, свисал за край.
Перед глазами вплотную – стрелка «Вход». Размытая, как всё, что слишком близко.
Я упёрся руками по обе стороны от головы.
Прислушивался к каждому звуку. К лифту. К шагам. К охраннику, которому могло прийти в голову проверить, почему курьер так долго не спускается.
Алекс не прислушивался ни к чему.
Вторая рука прошла по моему животу вниз – и взяла меня.
Меня.
На съёмке меня не трогал никто. «Себя руками не трогай», – сказал он тогда. Остальные и не собирались: всё было про то, как я принимаю.
Теперь на мне была его рука.
Уверенно, сразу – так, будто давно знал, как. Ладонь горячая, сухая. Эту руку я годами видел на экране – на его члене, когда он за донаты подносил его ближе к камере. Я знал его пальцы, как свои.
Она не торопилась. Торопилось только его дыхание.
Сквозь рубашку я чувствовал пряжку его ремня, холод худи – и его самого, твёрдого, прижатого ко мне. Он хотел – и держался.
Он дышал мне в затылок – часто, неровно. Совсем не так, как в студии.
Я вцепился в край и ничего не мог – ни ускорить, ни остановить. Решал он. Даже здесь, в моём кабинете.
Четыре дня я берёг это для субботы.
Хватило минуты.
Предупредить я не успел.
Накрыло сразу и сильно – почти больно. Колени подогнулись, и я навалился на столешницу, чтобы не сползти.
Закусил губу. Звук всё равно прорвался – глухой, в бумагу, под его рукой, которая вдавливала меня в стол.
Всё – на свисающий край листа. На схему парковки.
Он держал меня до конца – пока не перестало трясти.
Ладонь с шеи исчезла. Я так и лежал щекой на листе и смотрел, как у самых глаз расплываются стрелки. «Вход». «Лифты». «Парковка».
Всё подписано. Куда идти, где выход.
Он стянул мои брюки ещё ниже – и тут же я услышал, как сзади тихо звякнула пряжка. Потом – молния. Его.
Он остановился.
Сам.
Замер. Только дыхание – всё такое же неровное. Руки так и остались на молнии.
Я ждал.
Он отступил на шаг.
Я обернулся.
Алекс смотрел не на меня. На дверь кабинета. На табличку, которую было видно через стекло: моё имя, моя должность.
Он сказал что-то тихо, по-испански. Одно короткое слово. Так ругаются, когда злятся на себя.
Застегнул джинсы. Поправил худи. Натянул капюшон.
– Не здесь, – сказал он.
И тише, будто себе:
– Не так.
Пошёл к двери. На пороге остановился – как тогда, у себя в прихожей.
– В субботу я в кадре.
Пауза.
– Не в начале. До конца.
И ушёл.
Датчик в коридоре зажёг свет, проводил его до лифта и погас.
Я стоял со спущенными брюками над испорченным макетом, среди упавших распечаток, в собственном бюро, где через одиннадцать часов будут сидеть мои люди.
Конверт лежал на краю стола.
Я не стал считать.