Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Юнона. Сучка которая выжила

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Осень

Меня зовут Юнона. Это имя мне дала женщина, которая ушла на моей шестой зиме.

Я просыпаюсь в бетонной трубе, которую называю домом. Пахнет мокрой золой и ржавчиной. Во рту вкус вчерашней воды из лужи, отдающей железом. Я сжимаю рукоятку ножа — это не нож, а заточенная ложка, обмотанная изолентой. Но он уже трижды спасал мне жизнь. Значит, это нож.

Снаружи серый рассвет. Снег не белый, а жёлто-серый, как старая кость. Я иду к развалинам рынка. Там всегда кто-то есть. Кто-то, кто ещё надеется выменять, украсть, отнять. Я не надеюсь. Я просто иду.

За мной увязывается мужчина. Худой, в драном бушлате, с глазами, которые уже всё решили. Я знаю этот взгляд. Он видит во мне не женщину. Он видит мясо, которое можно продать, и куртку, которую можно снять. Я сворачиваю в переулок. Тупик. Стена. Он думает, что загнал меня. Он ошибается. Он подходит слишком близко, и я чувствую запах его немытого тела и голода. Он открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «не дёргайся». Я не дёргаюсь. Я бью. Ложка входит под рёбра, как в мокрую глину. Раз. Два. Три. Он хрипит, оседает, цепляется за меня. Я держу его, пока он не затихает.

Потом я проверяю карманы. Хлеб. Кусок хлеба, твёрдый, как камень. И зажигалка. Настоящая зажигалка. Я снимаю с него ботинки. Они мне велики, но я всё равно беру. Я перерезаю ремень и забираю нож — настоящий, с деревянной ручкой. Лучше моего. Я не чувствую вины. Я чувствую тяжесть. Вес еды, вес металла, вес ещё одного дня, я вытираю лезвие о его штаны и думаю только о том, где укрыться до темноты.

Здесь нет жестокости. Здесь есть только «успел» и «не успел». Я Юнона Я успела. Он — нет.

Весна

Спуск в метро — как в шахту. Тёмная, холодная, дышит сыростью и гнилью. Лестница крошится под ногами, перила давно срезали на металл. Внизу — свет. Не электрический. Костры в бочках, жирные, чадящие. Пахнет жареным жиром, мочой, дымом и чем-то сладковатым — вроде гниющих яблок, только здесь яблок нет. Станция когда-то называлась «Проспект Мира». Теперь просто — Яма. Торговля идёт вдоль путей. На рельсах — ржавые вагоны, в них живут. На перроне — ряды. Кто-то продаёт патроны, кто-то — таблетки, кто-то — себя. Я иду вдоль, не поднимая глаз. Но вижу всё.

Карманники. Двое. Мальчишка лет двенадцати, глаза как угли, и девчонка чуть старше, с лицом, которое уже не помнит, что такое улыбка. Работают в паре. Мальчишка толкается, орёт, просит еды, а девчонка в это время режет сумку. Классика. Я знаю этот танец. Сама танцевала. Мальчишка подлетает ко мне, тянет руки к моей куртке. Я перехватываю его запястье. Резко. До хруста. Он визжит. Девчонка замирает с ножом в руке. Я смотрю ей в глаза. Она понимает. Убирает нож. Я отпускаю пацана. Он падает, прижимает руку к груди. Я не убиваю. Дети — это будущее. Даже здесь. Особенно здесь.

Иду дальше — и вижу её. Матёрая, лет сорока, может, больше, сидит на ящике из-под патронов. На скулах и шее — шрамы; на ней красное, когда-то бархатное, а теперь засаленное платье с вырезом до пупа, тяжёлая грудь висит, как два мешка с песком. Она не стесняется — да и зачем, если здесь никто не смотрит на тело иначе как на товар. Рядом двое охранников: один с обрезом, второй с арматурой. У её ног — ящик с настоящими консервами: свинина, говядина, даже рыба; рядом пакетики с порошком, таблетки, ампулы, шприцы. А под прилавком, краем глаза, я вижу тяжёлый чёрный пистолет — «Макаров» или что-то похожее.

Я подхожу. Охранник с обрезом напрягается. Женщина поднимает глаза. Улыбается. Зубы жёлтые, но целые. Значит, ещё не всё потеряла.

— Свежая кровь? — спрашивает она, кивая на меня

— Уже остыла, — говорю я, кивая на рукав

Она смеётся. Хрипло, как ворона.

— Что надо?

— Жратва. И ствол

Она оглядывает меня. Медленно. От ботинок до лица. Останавливается на ноже за поясом. На зажигалке в кармане. На ботинках мертвеца, которые я всё ещё несу.

— Ствол — это серьёзно, — говорит она. — Ствол — это не консервы. Ствол — это власть...Я не слушаю ее монолог

Я молчу. Она права. У меня нет власти. У меня есть только нож и злость.

— Что можешь предложить?

Я выкладываю на ящик: ботинки, нож мертвеца, зажигалку. Она смотрит. Берёт зажигалку. Щёлкает. Огонёк дрожит. Она улыбается.

— Зажигалка — хорошо. Нож — дерьмо, но сойдёт. Ботинки — мало. Но мне нравится твоя наглость. — Она откидывается. — Могу дать банку свинины. И пачку левомицетина. Вижу, у тебя рука гниёт.

Я смотрю на свою руку. Рана от ржавого гвоздя. Красная, опухшая. Она права. Ещё день-два, и я сдохну от заражения.

— Мне нужен ствол, — повторяю я.

— Ствол стоит дороже, чем ты. — Она наклоняется. Грудь почти вываливается. — Но есть работа. Один человек. Приходит за консервами. Должен мне. Должен много. Мне нужно, чтобы он не ушёл.

— Кто?

— Какая разница? — Она пожимает плечами. — Молодой. Глупый. С пистолетом. Но пистолет — мой. Я дам тебе свой. Ты сделаешь дело. Потом получишь ствол. И патроны. И ещё банку.

Я думаю. Медленно. В голове шумит от голода. Рука пульсирует. Я знаю, что она врёт. Может, кинет. Может, убьёт после. Но выбора нет. Или так, или сдохнуть в трубе.

— Сначала еда, — говорю я. — И лекарство.

Она кивает. Охранник достаёт банку. Свинина. Я беру. Открываю ножом. Запах мяса бьёт в нос. Я не помню, когда ела мясо. Я запускаю пальцы в банку. Жир. Соль. Я глотаю, почти не жуя. Она смотрит. Улыбается.

— Хорошо. Теперь слушай. Его зовут..да не важно. Придёт через час. К третьему вагону. Ты знаешь, что делать.

Я вытираю рот. Киваю. Беру левомицетин. Глотаю две таблетки. Горько. Но плевать.

— И ещё, — говорит она. — Если ты попробуешь меня кинуть, я найду тебя. Даже под землёй. Даже в аду. Поняла?

Я смотрю ей в глаза. Долго. Потом говорю:

— Я не кидаю. Я убиваю.

Она смеётся, откидывается на ящик. А я ухожу в тень к третьему вагону. Ждать.

За консервы не убивают, тут явно что-то другое замешано, думаю я

Час Два. Я вижу его. Он выныривает из задней двери третьего вагона — быстро, бесшумно, как рыба в мутной воде. Мальчонка. Лет двадцать, может, меньше. Но фигура — плечи, спина, ноги — как у пловца. Бывший спортсмен. Такие здесь долго не живут, если не научатся бегать или убивать. Он бежит. Значит, пока...

Мои зрачки расширяются. Сами. Я чувствую, как низ живота тянет, будто там натянули ржавую струну. Я не трахалась несколько месяцев. Последний был зимой. Он умер. Я не жалею. Но тело помнит. Тело хочет. Это слабость. Я впиваюсь ногтями в ладонь до крови. Боль отрезвляет. Бедра сжимаются.

Он останавливается и оглядывается. В руках у него небольшая сумка, которую он прижимает к груди, как ребёнка; глаза бегают — он ищет кого-то или что-то. Я стою в тени между вагонами, он меня не видит, а я вижу всё: как он дышит, как напрягаются жилы на шее, как под курткой у пояса проступает что-то твёрдое. Пистолет. Тот самый. Молодой, глупый, с пистолетом. Женщина не соврала — только не сказала, что он будет таким.

Я могла бы подойти, сказать что-нибудь; может, он бы даже улыбнулся, и я вспомнила бы, как это — когда тебя касаются не для того, чтобы отнять. Но я знаю, чем это кончается. Я видела. Я была по обе стороны. Сейчас я не могу себе позволить. Не могу позволить себе хотеть: хотеть — значит нуждаться, нуждаться — значит умереть.

Он делает шаг к третьему вагону. Я выхожу из тени, нож уже в руке. Он слышит, оборачивается, глаза широкие — он не ожидал, никто не ожидает. Он открывает рот, но я не даю ему сказать и бью. Он быстрее, чем я думала: перехватывает запястье. Сильный, пловец. Но я не спортсменка — я выжившая. Я бью головой в лицо, слышу хруст, он отпускает, и я вгоняю нож под рёбра — раз, два. Он оседает и смотрит на меня удивлённо, как будто я должна была его пожалеть. Я не жалею. Я забираю пистолет: тяжёлый, настоящий, магазин полный. Проверяю — работает.

В сумке — пакетики с порошком. Таблетки. Много. И записка. «Третий вагон. Жди». Я не знаю, кого он ждал. Меня. Или её. Но теперь это не важно. У меня есть ствол. У меня есть патроны. У меня есть его сумка. И я всё ещё хочу. Но это пройдёт. Всё проходит. Кроме смерти.

Я иду обратно. Женщина в красном платье видит меня. Видит кровь. Видит пистолет. Она тянется к обрезу. Я стреляю первой. Охранник с арматурой падает. Второй не успевает. Я стреляю ещё раз. Поднимает руки. Тихо. Женщина смотрит на меня. Улыбается. Кровь на её зубах.

— Ты быстро учишься, — говорит она

— Ты сказала, что я получу ствол, — отвечаю я. — Я его взяла

Она смеётся. Хрипло. Потом замолкает. Я забираю консервы. Все. И ухожу в темноту.

Я Юнона. Я ещё дышу. И теперь у меня есть власть. Но я всё ещё хочу. И это опаснее, чем голод.

Зима

Левомицетин работает. Опухоль спала. Рука больше не гниет. Я завтракаю тушёнкой.

Потом бегу, выскальзываю со станции, как крыса из горящего трюма, и ночной воздух ударяет в лицо - мокрый, холодный, как тряпка, которой вытирают кровь. Хорошо. Я дышу глубоко, пока лёгкие не начинают гореть, а потом просто иду — быстро, но не бегом, потому что бегущий человек здесь всегда цель. Я растворяюсь в темноте, в этих пустых улицах, где фонари давно не горят, а светятся только окна — жёлтые, красные, иногда синие, как глаза зверя. Город — не город, а кладбище, где всё ещё кто-то шевелится, и я иду мимо, никем не замеченная, потому что все здесь заняты одним и тем же — выживанием.

Сердце колотится не от страха, а от того, что сидит в животе, как зверь, — от желания, которое я пытаюсь утихомирить мыслями о мертвецах, о крови, о том, как нож входит в плоть. Не помогает. Тогда я просто иду, сливаясь с эмоциями города, который хочет, жрёт, трахается и умирает одновременно, и я — часть этого, хочу того же, и от этого никуда не деться.

Я вижу их у бара — дверь хлопает, я вздрагиваю, и наружу вываливаются двое парней и девица. Пьяные в стельку. Девица визжит, смеётся, повисает то на одном, то на другом, юбка задралась, колготки порваны, и парни смотрят на неё, как собаки на кость. Я знаю этот взгляд, видела его сотни раз, и знаю, что они хотят её - и она это знает, может, даже хочет того же, или просто хочет, чтобы её согрели, потому что здесь все хотят тепла, даже если это тепло - чужие руки, которые потом тебя задушат.

Я иду за ними, держась шагов на двадцать, и они не замечают меня, потому что вообще ничего не замечают — пьяные, молодые, глупые. Я читаю их мысли, как объявления на стене: «Сначала я, потом ты», «Нет, я первый», «Да заткнись, она уже готова». Девица смеётся, не понимая, что будет дальше, или понимая, но мне плевать, потому что я думаю только об одном — душ, вода, горячая, смыть пыль, смыть кровь, смыть станцию, смыть всё.

Они заходят в старый двухэтажный дом, главное чтоб была вода, дверь не заперта, здесь особо нечего красть. Я подождала, считая до ста, потом вошла тихо, как тень. В коридоре темно, пахнет пивом, и дешёвыми духами, и уже слышатся стоны — началось. Я иду на звук, и ванная оказывается приоткрыта, замок не работает, света нет, я просто прикрываю дверь и раздеваюсь быстро, почти рывком, и встаю под струи, смывая грязь, кровь, пыль, всё, пока кожа не становится красной, и это больно и хорошо одновременно. Я закрываю глаза, а стоны становятся громче, девица визжит, потом замолкает, потом снова, ритм как метроном, и я слышу, как бьётся плоть о плоть — мокро, грязно. Я открываю глаза, смотрю на своё тело — синяки, шрамы, рёбра, худая, как собака, но всё ещё живая, — и выключаю воду, вытираюсь чужим полотенцем, которое пахнет ими, плевать, одеваюсь быстро, мокрые волосы липнут к лицу, и выхожу в коридор.

И тут я слышу всё в самом разгаре. Дверь в комнату приоткрыта, и я вижу тени — они двигаются, интенсивно, один парень, или ужу другой, девка на кровати, ноги раздвинуты, спина парня изгибается, и она стонет, ей больно или хорошо, не поймёшь, но мои трусы мгновенно намокают, ткань прилипает, только что из душа, и я проклинаю их, себя, всё, потому что мне надо быть незаметной, но желание берёт верх. Я стою, смотрю, одна секунда, две, пять, разрываясь между «уйти» и «остаться», заглянуть, посмотреть, но нет — я знаю, чем это кончается, я всегда знала, но тело не знало, тело хотело. Я делаю шаг назад, потом ещё, потом поворачиваюсь и ухожу, выходная дверь скрипит, но никто не слышит, они заняты, и я выхожу на улицу, в холод, с мокрыми волосами и мокрыми трусами, иду быстро домой, в трубу, спать, потому что завтра будет новый день, новый голод, новое желание, но я всё ещё дышала.

Я Юнона. И я не сдохла. Я еще дышу. Пока

Лето

Я просыпаюсь от того, что кто-то трогает меня. Тёплый. Мягкий. Я хватаю нож. Но это солнце. Просто солнце. Луч через дыру в бетоне. Падает на лицо, на грудь. Я разжимаю руку. Лежу. Смотрю. Кожа гусиная. Соски твёрдые. Я вспоминаю тот дом. Тени. Стоны. Член, входящий в неё. Мои трусы мокрые. Я злюсь на себя. Но злость вялая. Как старая собака. Я больше не хочу кусать. Я хочу... чего? Тепла. Чтобы кто-то коснулся. Не для того, чтобы отнять. А просто так. Я не помню, чтобы было просто так. Может, и не было.

Встаю. Тело ломит. Надо идти. К начальнику. Работать не хочу. Платят мало. Босс всегда находит, как наебать. Но у меня еще есть порошок. Из сумки пловца. Много. Если сбыть через него, можно уйти отсюда. Далеко. Туда, где солнце не через дыру. Но страшно. Он может сдать. Может убить. Может забрать всё. Мне нужна страховка. Мне нужно, чтобы он был на крючке. Или чтобы думал, что я на крючке у него.

Я иду по серым улицам, среди серых людей — и сама серая. Но внутри что-то шевелится. Не злость. Что-то другое. Захожу в цех — бывший ангар, пахнет маслом и отчаянием. Он сидит в кабинете за грязным стеклом, видит меня и машет. Я вхожу.

Его зовут Клещ. Лет пятьдесят. Лысый. Брюхо. Руки как лопаты. Он не злой. Он просто жадный. И трусливый. Это хорошо. Трусливыми легче управлять.

— Юнона. Ты опоздала

— Я пришла

— Работа стоит

— Работа всегда стоит

Он смотрит. Я сажусь на край стола. Не спрашиваю. Просто сажусь. Он напрягается. Я вижу, как его глаза скользят по мне. По шее. По груди. По бёдрам. Он не хочет. Он боится. Но тело реагирует. Тело всегда реагирует. Я наклоняюсь. Чуть-чуть. Чтобы вырез провис. У меня куртка. Но я расстегиваю

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Жарко.

Он сглатывает. Я вижу кадык. Дёргается. Я улыбаюсь. Не зубами. Губами. Он откидывается. Стул скрипит.

— Ты чего? — говорит он. — Ты никогда...

— Никогда не поздно

Я встаю, подхожу и сажусь на стол рядом с ним — близко. Чувствую его запах: пот, табак, немытое тело. Но под этим — что-то ещё. Мужское. Живое.

Я кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает; чувствую, как напрягаются мышцы. Он хочет отстраниться — но не отстраняется.

— Ты знаешь, что у меня есть? — говорю я тихо.

— Иди работай! Хватит ерундой страдать!

День идёт. Я работаю — не быстро, не медленно. Иногда прохожу мимо кабинета, не смотрю, но чувствую, как он смотрит. Я наклоняюсь за инструментом и задерживаюсь: спина прямая, бёдра чуть назад. Он видит. Я знаю. Выпрямляюсь, иду дальше.

Обед. Я сажусь у стены, обедаю. Он выходит, идёт к бочке с огнём, смотрит на меня.

После обеда он даёт мне задание — принести ящик из подсобки. Я иду. Подсобка тесная. Я знаю, что он пойдёт за мной. Он заходит. Я стою на цыпочках, тянусь за ящиком; куртка задирается — полоска кожи. Он видит. Я опускаюсь, поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. Я не отступаю, смотрю в глаза. Он дышит чаще. Я чувствую запах табака и пота.

Я могла бы. Прямо сейчас. Но нет. Слишком рано.

— Пропусти, — говорю я.

Он отступает. Я беру ящик. Иду к выходу. Задеваю его плечом. Слегка. Он вздрагивает. Я не оборачиваюсь. Ближе к вечеру. Он снова вызывает. Я захожу. Он стоит у окна. Спиной.

Я злюсь на себя. Но это часть игры. Я не могу иначе.

Я ухожу домой и переодеваюсь в чистую рубаху; волосы распущены. Смотрю в осколок зеркала: я всё ещё ничего. Но что-то есть — в глазах. Голод. Не только по еде.

В цех я прихожу рано, ещё затемно. Станки молчат; только лампочка над верстаком мигает, как умирающий глаз. Сажусь на ящик, жду, думаю. Сегодня всё должно быть иначе. Не как вчера. Вчера я перегнула: он видел, он понял. Клещ приходит через час, открывает кабинет, не смотрит на меня. Я встаю, иду к станку, начинаю работать. Спина прямая. Руки заняты. Голова — нет. Он выходит, проходит мимо. Я не поднимаю глаз.

Потом появляется Адель. Входит в цех, как будто это её личный подиум: кожаный комбинезон обтягивает всё, новые кеды — белые, здесь, в грязи. Улыбается, зубы ровные. Сучка. Наглая. Я знаю её: она трётся везде, со всеми, у неё связи по всему городу, и ей всегда перепадает — за милую внешность, за то, что она умеет смотреть на мужчин так, будто они единственные в мире.

Она проходит мимо меня, не смотрит. Я для неё мебель. Идёт прямо к кабинету Клеща, не стучит, открывает, заходит. Дверь закрывается. Я остаюсь снаружи — с напильником в руке и злостью в горле.

Я работаю, но руки не слушаются. Я слушаю через стекло. Слов не слышу, но слышу смех. Её смех. Лёгкий. Как будто здесь не конец мира. Как будто здесь можно смеяться. Потом тишина. Потом её голос: что-то про поставки, про людей, про связи. Она вертится вокруг него — я знаю, как она это делает, видела сотни раз. Наклоняется, смеётся, касается его плеча. Случайно. Как будто невзначай. Я знаю этот танец; я сама его танцую. Только у неё лучше выходит. Потому что она не выживает. Она живёт. И берёт от жизни всё.

Дверь открывается. Адель выходит, улыбается, поправляет комбинезон. Смотрит на меня — на секунду — и отводит глаза. Идёт к выходу. Я провожаю её взглядом; внутри что-то горячее. Не ревность. Нет. Ревность — для тех, у кого есть что терять. У меня ничего нет. Но злость есть. Она имеет всё, у неё есть всё. А я — никто. И это бесит.

Клещ выходит, смотрит на меня. Я отворачиваюсь, работаю. Он стоит, молчит. Потом говорит:

— Адель зайдёт вечером. Принесёт товар.

Я киваю, не поворачиваюсь. Он уходит. Я сжимаю напильник так, что костяшки белеют. Вечером. Значит, Адель. Значит, товар. Значит, всё уже решено — без меня. Я для него пустое место. Как и для всех.

— Юнона. Мне нужно, чтобы ты осталась после смены. Поможешь с инвентарём.

Я жду. В цехе душно, воздух густой, как сироп; пахнет соляркой, ржавчиной и моей собственной немытой кожей. Я сижу на ящике у верстака, свет мигает, я считаю минуты.

Шесть. Семь. Восемь. Девять. Клещ ушёл в кабинет, сказал — жди. Я жду. Девять. Никого. Встаю, хожу, сажусь, снова встаю. Руки чешутся — не от грязи, от чего-то другого. Хочу есть. Хочу в душ. Хочу, чтобы горячая вода смыла этот день. Но я жду — потому что сказали, потому что если уйду, всё зря. Десять. Смотрю на дверь. Никого. Клещ выходит, смотрит на меня, молчит. Потом:

— Адель должна быть. Задерживается.

Я киваю. Он уходит. Я остаюсь. В цехе темно, только лампочка. Сажусь на пол, прислоняюсь к верстаку, закрываю глаза. Мечтаю о душе, о горячей воде — чтобы кожа красная, чтобы пар, чтобы смыть. Всё. Потом о еде. Сглатываю. Открываю глаза. Никого. Одиннадцать.

Слышу звук: мотор, старый дизель, хрипит как умирающий курильщик. Знакомый фургон. Встаю, иду к воротам. Свет фар бьёт в глаза, я щурюсь.

Адель выпрыгивает из фургона — кожаный комбинезон, кеды, улыбка. Как будто она не опоздала на четыре часа. Как будто я не ждала. Как будто всё в порядке.

— Юнона. Ты ещё здесь.

Я молчу. Она идёт к задней двери фургона, стучит. Вижу Алекса — водителя. Молодой, уставший, глаза красные, руки трясутся. Он смотрит на меня, потом на неё. Она орёт:

— Давай. Быстрее. Я не могу тут всю ночь стоять.

Алекс вылезает, идёт к кузову, открывает. Следующий час мы разгружаем коробки. Адель стоит, смотрит, не помогает. Я подхожу, смотрю на ящики: один разбит, крышка сломана, внутри осколки; некоторые коробки помяты, одна течёт — пахнет какой-то химией.

— Разбито, — говорю я.

Адель поворачивается, смотрит — на Алекса, потом снова на меня.

— Теперь это твои проблемы.

Я смотрю на неё долго. Она не отводит глаз, улыбается. Наглая. Смазливая. Сучка. Я знаю, что она играет — во что-то. Может, против меня. Может, против Клеща. Может, против всех. Мне плевать. Сейчас — плевать.

— Мы так не договаривались, — говорю я.

— Договаривались? — Она смеётся. — С кем? С тобой? Ты никто. Ты просто девочка, которая ждёт в темноте. Я привезла товар. Остальное — не моё дело.

Она поворачивается к Алексу, орёт:

— Шевелись. Ещё ехать.

Алекс смотрит на неё, потом на меня. В его глазах усталость. И что-то ещё. Может, жалость. Может, понимание. Он ставит последний ящик, закрывает кузов, идёт к кабине. Адель идёт за ним, садится, хлопает дверью. Фургон заводится, выезжает. Я стою, смотрю вслед. Красные огни. Потом темнота.

Ночь. Холод. Я иду домой долго, ноги не слушаются. Думаю о душе, о горячей воде. О том, как завтра найду Адель, прослежу, узнаю — что она делает, с кем, почему. Она опасна. Но она — ключ. Я найду его. Даже если придётся содрать кожу с её лица. Улыбка исчезнет. Посмотрим, какая она тогда.

← К рассказам
Оцените рассказ