Дверь я открыла тихо. Ключ повернулся почти без звука, я знала, где поджать, чтобы не щёлкнуло. Сама не поняла, зачем крадусь. Просто тянуло зайти именно так. Медленно. Без предупреждения. Может, хотела застать врасплох. Может, просто чувствовала, что что-то не так. Бабское чутьё, которое муж всегда высмеивал. «Тебе просто нравится драма», говорил он. Ну что ж. Сейчас будет драма.
И я увидела.
Они не слышали. Им было не до этого. Лена стояла на коленях на моей кровати, на моей, с этим дурацким бежевым покрывалом, которое я выбирала три часа в «Икее», пока муж стоял рядом и ныл, что мы уже всё посмотрели и пора ехать. Её спина выгибалась дугой. Голая. Вся. Муж сидел под ней, откинувшись на подушки, и его руки лежали у неё на бёдрах. Пальцы впивались. Я видела, как они впиваются. Как белеют костяшки. Как кожа под его пальцами собирается в складки. Как на её бедре остаются красные следы.
Лена двигалась. Медленно. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Её волосы, длинные, тёмные, я сама её стригла прошлой осенью, падали на лицо, липли к губам, к щекам. Она запрокинула голову и застонала. Низко. Горлом. Я знала этот стон. Слышала его раньше, когда она рассказывала мне про своих мужиков по телефону. Только тогда он звучал из трубки. А сейчас из моей спальни. Из моей постели. С моим мужем.
Муж приподнялся. Обхватил её за талию. Притянул к себе. Она охнула, засмеялась тихо, и он вошёл в неё. Резко. Глубоко. Так, что она вскрикнула и вцепилась ему в плечи ногтями. Я видела, как он двигается. Как его бёдра бьются о её. Как блестит пот на его спине. Как её грудь качается в такт. Как простыня, моя простыня, с этими маленькими голубыми цветочками, скомкалась под её коленями. Я эту простыню гладила вчера. Стояла с утюгом, слушала подкаст, думала, что надо бы купить новые, эти уже выцвели. А теперь под её коленями.
Он перевернул её. Одним движением. Она легла на спину, раскинула ноги, и он вошёл снова. Она обхватила его ногами. Крест-накрест. Прижала к себе так, будто он, блять, последний мужчина на земле. Её руки блуждали по его спине, спускались ниже, сжимали ягодицы. Она смотрела ему в глаза. И улыбалась. Улыбалась, сволочь. Так, как улыбалась мне, когда мы сидели на кухне и пили вино. Так, как улыбалась, когда я говорила, что, может, нам с мужем пора к психологу. «Ой, да брось ты, все так живут», говорила она. Ну да. Все так живут. В моей постели.
Он наклонился к её шее. Поцеловал. Потом ниже. Ключицу. Грудь. Он давно так не целовал меня. Давно. Может, никогда. Он брал её грудь в рот, а она стонала и прогибалась, и я видела, как её пальцы запутались в его волосах, прижимая его голову к себе. Как будто он мог уйти. Как будто он хотел уйти. Он не хотел. Он был там. С ней. Весь. Целиком.
— Ещё, — сказала она. — Ещё.
Он застонал. Громко. Так, как стонал со мной. Раньше. Давно. Когда мы ещё были не «мы», а «я и он». Когда он ещё смотрел на меня так, как сейчас смотрел на неё. Когда всё было впервые.
Она запустила руку между ними. Туда. Вниз. Я видела, как её пальцы касаются его. Как он вздрагивает. Как он выдыхает резко, сквозь зубы. Как она улыбается. Медленно. Довольно. Она знала, что делает. Она всегда знала, что делает. С мужиками. С моим мужем. Со мной.
Я стояла в дверях. Не могла двинуться. Не могла дышать. Только чувствовала, как что-то внутри, там, под рёбрами, сжимается в кулак. Медленно. Крепко. До боли.
— Ах ты ж тварь!
Они дёрнулись. Оба. Лена вскрикнула, схватила простыню, прижала к груди. Муж замер. Смотрит на мне. Глаза круглые, как у кота, которого застукали рядом с разбитой вазой. Только кот хотя бы выглядел виноватым. А этот смотрел так, будто я ему помешала.
— Ты! Ты не должна была!..
— Заткнись.
Я шагнула вперёд. Каблуки по паркету. Тук. Тук. Тук.
— Просто. Заткнись.
Муж встал. Голый. Жалкий. С этим идиотским выражением, будто он только что не трахал мою подругу в моей постели. На его теле всё ещё был пот. И следы её ногтей. На плечах. На спине. Красные полосы. Как будто она его пометила. Как будто он её.
— Давай спокойно.
— Спокойно? Ты. Её. Тут. И ты говоришь «спокойно»? Совсем сдурел?
— Я всё объясню.
— Ты? Мне? Ты кто теперь такой, чтобы мне что-то объяснять? Ничтожество! Пустое место! Ты никто! Понял?! Никто!
— Не смей его так называть. — Лена встала. Обмоталась простынёй. Как королева. Как будто это её спальня. Как будто это её муж. Как будто это её жизнь. — Ты сама виновата.
— Что?!
— Ты. Сама. Ты стала никакая. Ледяная. Ты его не видела. Ты вообще никого не видела, кроме своей работы. Он живой человек, ему нужно тепло. А ты холодная, как статуя.
Я смотрела на неё. На неё. На мою подругу. Которая знала про меня всё. Которая держала мои волосы, когда меня тошнило от вина. Которая плакала мне в жилетку, когда её бросали. Которая ночевала у меня, когда ей некуда было идти. Вот эта самая Лена. Стоит. В моей простыне. И говорит мне, что это я виновата.
— Я тебя сейчас...
— Что? Ударишь? — Муж шагнул между нами. — Ну давай. Покажи, какая ты. Покажи, почему я перестал хотеть приходить домой.
Слова вошли под рёбра. Глубоко. Точно. Как нож. Медленно. До самого конца.
— Значит, я виновата? Я? В том, что ты трахаешь мою подругу в моей постели?
— Ты не понимаешь.
— О, я понимаю. Прекрасно понимаю. Ты просто решил, что можно. Что я не замечу. Что я буду молчать. Как всегда.
— Ты вечно молчишь! — вдруг выкрикнула Лена. — Ты вечно всё в себе держишь! Никогда не скажешь, что чувствуешь! Как будто тебе плевать! Как будто мы все для тебя — пустое место!
— Я работаю! Я обеспечиваю! Я...
— Ты прячешься! — перебил муж. — Ты прячешься за работой, за делами, за чем угодно, лишь бы не быть здесь. Лишь бы не смотреть на меня. Лишь бы не видеть, что я...
— Что ты? Что ты, а? Договаривай.
— Что я устал. Устал быть один. Даже когда ты рядом.
— Один? Ты? Ты в моей квартире. На моей кровати. С моей подругой. И ты один?
— Я не об этом.
— А о чём? О том, что я не спрашиваю, как у тебя дела? О том, что я не готовлю? О том, что я устаю и ложусь спать раньше тебя? Так это, знаешь ли, называется жизнь. Взрослая. С обязательствами. С усталостью. С...
— С пустотой! — закричал он. — С пустотой, вот как это называется! Ты приходишь, уходишь, и всё это как по программе. Как робот. Я не чувствую тебя. Я не чувствую, что ты здесь. Я чувствую только холод.
— А я? — тихо сказала я. — Я что чувствую? Я чувствую, что меня больше нет. Что я растворилась. В работе. В доме. В тебе. И никто этого не замечает. Никто не спрашивает, как я. Никто не говорит, что я красивая. Никто не...
— Так ты поэтому? — Лена усмехнулась. — Поэтому пришла? Чтобы мы тебя пожалели?
— Я пришла, потому что это мой дом. Моя спальня. Моя жизнь. И вы её...
— Твоя жизнь? — Муж покачал головой. — Твоя жизнь — это расписание. Ты даже трахаться со мной стала по расписанию. По вторникам. После душа. Если не устала.
Я замолчала. Потому что это было правдой. Не всей. Но правдой. И от этого было ещё хуже.
— Значит, это я во всём виновата. Я. А вы — просто жертвы обстоятельств. Так?
— Никто не говорит, что ты виновата, — сказал муж тише. — Но и мы не...
— Вы. Трахались. В моей. Постели. Пока я. Работала. Чтобы. У нас. Было. Всё.
Каждое слово как гвоздь. В стену. Между нами. Намертво.
— Знаешь что, — сказала Лена. — А может, тебе просто завидно? Может, ты просто не можешь смириться с тем, что тебя больше не хотят?
— Что ты сказала?
— Что слышала. Тебя. Больше. Не. Хотят. Никто. Ни он. Ни я. Никто.
Я шагнула к ней. Муж схватил меня за руку.
— Не надо.
— Отпусти.
— Не надо, я сказал.
Я вырвала руку. Посмотрела на него. Потом на неё. Потом снова на него. На его лицо. На это лицо, которое я знала десять лет. Которое целовала. Которое видела спящим. Которое любила. И которое сейчас смотрело на меня как на чужую.
— Знаете что? Подавитесь.
Развернулась. Дверь. Хлопок. Штукатурка посыпалась.