Пятница выдыхалась. Небо над парковкой стало абрикосовым, как всегда в июле, когда асфальт весь день копит жар и к вечеру отдаёт его вверх, к первым фонарям. Маленький магазинчик видео проката ютился между прачечной и китайской закусочной. Не сетевой, а тесный инди-прокат: один зал, один прилавок, самодельные таблички от руки — «2 за 1 во Вторник», «Будь добр - перемотай». Против сетевых гигантов он держался как раз тем, чего у них не было, — "взрослой" секцией в глубине зала, отгороженной бисерной занавеской.
Челси стояла у стойки с приключенческими фильмами и делала вид, что читает заднюю сторону коробки — «Аполлон-13», Том Хэнкс, серьёзное лицо, серебристый шлем, — но буквы не складывались в слова. Она уже минут десять хватала эту коробку, переворачивала, ставила на место лицом наружу, брала соседнюю. Руки были заняты, чтобы никто не заметил, что она таращится на полки впустую.
В стекле витрины она мельком поймала себя — и, как всегда, отвела глаза. Толстая, с тяжелой отвисшей грудью - и это в ее возрасте! - она прятала всё это под мешковатой джинсовой курткой на два размера больше, в такой жаре нелепой, но надёжной, как щит. Тёмные волосы после неудачной стрижки лежали как попало; красить лицо она не умела и не хотела — незачем привлекать взгляды, которые всё равно разочарованно скользнут по ее фигуре. Некрасивая. Она знала это про себя спокойно, без слёз, как знают цвет глаз: некрасивая, толстая, и оттого рядом с парнями немеет и горбится, будто извиняясь за то, что занимает место. Проще было стать незаметной. Незаметной она умела быть виртуозно.
Она оглянулась. В магазине в такой поздний час не было посетителей. Телевизор под потолком беззвучно показывал «Скорость» с Киану Ривзом. Пахло пылью, нагретым пластиком, и табаком, въевшимся в ковролин. Этот запах Челси знала наизусть. Она приходила сюда по пятницам почти полгода — под самый конец смены Фила, когда в зале уже пусто и можно поговорить о кино, будто она просто зашла, будто это по дороге.
Челси стояла перед проёмом с бисерной шторой, помеченным выцветшей табличкой «18+», и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Весь день она представляла этот момент. Восемнадцать ей исполнилось неделю назад — членскую ламинированную карту со штрихкодом ей обновили тут же, в прокате. Но зайти за занавес, в ту комнату, существование которой все делали вид, что не замечают — было другим. Это было не про дату рождения. Это было про внутреннее разрешение, которое нельзя получить ни по какому паспорту.
Челси решительно поставила кассету на полку, раздвинула бисерную штору и шагнула внутрь.
Комнатка была маленькая — три стеллажа с кассетами, повёрнутые корешком наружу, тусклая лампа, затхлый воздух с привкусом застарелого табака. Пустые коробки из-под кассет стояли плотно, как книги. В целях безопасности, сами кассеты выдавались за прилавком. Имена на корешках она пока знала только понаслышке — Дженна Джеймисон, Чейси Лейн, Кейтлин Эшли. Некоторые обложки были развёрнуты лицом наружу, и Челси невольно отвела взгляд: слишком много кожи, слишком много розового, слишком открытого. Её щёки загорелись. Она стояла, вцепившись в ремень сумки, в своей мешковатой джинсовой куртке, большая и неуклюжая.
— О, — сказал голос за спиной. — Ты сюда?
Фил. Она узнала бы его по интонации — лёгкой, насмешливой, с той полуулыбкой, от которой у неё каждый раз подкашивались колени. Он стоял в проёме, прислонившись плечом к косяку, и бисерная штора тихо покачивалась за его спиной. На нём была чёрная футболка с Умой Турман из "Криминального Чтива", лежащей на кровати с сигаретой.
— Я... да, — выдавила Челси. — Просто... посмотреть.
— Ну смотри. — Он вошёл, и комнатка стала ещё теснее. От него пахло сигаретами и чем-то сладким — может, жвачкой. — Ты теперь легально можешь. Поздравляю.
Он сказал это легко, как шутку, но Челси почувствовала, как краска заливает лицо до корней неудачной стрижки. Она знала, что он помнит её со школы — толстуху, которая сидела на задней парте и молчала. Что он никогда не смотрел на неё как на девушку. Что для него она была просто Челси-толстуха из школы, а теперь - Челси-кассирша из «Таргета», толстая серая мышь в мешковатой одежде.
— Вот, — Фил протянул руку и вытащил кассету с полки, не глядя.
— Дженна Джеймисон, «Голубой фильм», новая студия «Викед Пикчерс». Она только что подписала с ними контракт — это её первая новинка под их лейблом. Самая ходовая сейчас.
Челси взяла коробку. Дженна на обложке смотрела прямо в камеру — блондинка, идеальная, с губами, которые, казалось, знали все секреты мира секса. Челси почувствовала себя голой в своей куртке, с своим жирным животом и обвисшими грудями, которые она прятала даже летом.
— А тебе что нравится? — спросил Фил, и в его голосе что-то сместилось. — Ну, вообще. Какой жанр.
— Я не... — Челси сглотнула. — Я не знаю. Я просто...
— Просто, — повторил он. Теперь он стоял ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она чувствовала тепло его тела. — Все начинают с «просто». Но ты же пришла за чем-то конкретным, Челси.
Её имя в его устах прозвучало иначе, мягче. Она почувствовала, как внизу живота что-то сжалось — стало стыдно и горячо.
— Я... — Она смотрела на корешки, не в силах поднять глаза. — Может... что-нибудь... не очень...
— Не очень что? — Он наклонил голову, и она услышала улыбку. — Жёсткое? Мягкое? Грязное?
Последнее слово повисло в затхлом воздухе комнатки. Челси почувствовала, как соски под бюстгальтером затвердели, и возненавидела себя за это — за то, что её тело реагировало, когда она не хотела, когда она боялась, когда он стоял так близко и смотрел на неё с этим новым, странным выражением, которого она раньше не видела.
— Вот, — Фил сам снял кассету с верхней полки. На обложке — крупный план, женщина на коленях, рот раскрыт. — «Глубоко внутри Кейтлин». Кейтлин Эшли. Если хочешь... ну. — Он помолчал. — Если тебе это интересно.
Он держал кассету, протянув ей, и смотрел. Челси подняла глаза — и встретила его взгляд. В нём не было привычной нейтральной приветливости. Появилось что-то другое — тёмное, любопытное, как будто он впервые увидел её. Не просто толстуху из школы, а девушку, которая стоит в секции 18+ и краснеет так, что жарко от неё на расстоянии вытянутой руки.
— Возьми, — сказал он тихо. — Тебе понравится.
Она взяла. Их пальцы соприкоснулись на краю коробки, и Челси показалось, что она сейчас умрёт — прямо здесь, между стеллажами с порнографией, под тусклой лампой, в комнате с бисерной шторой, покачивающейся за его спиной.
— Спасибо, — прошептала она и поспешно выскочила из взрослой секции, прижимая кассету к груди обеими руками, как щит.
Фил посмотрел ей вслед — на широкую спину в мешковатой куртке, на неуклюжую походку, на то, как она торопилась к кассе, будто за ней гнались. И впервые поймал себя на мысли, от которой стало жарко в паху: ему понравилось, как она была жалкая. Как краснела. Как не могла посмотреть ему в глаза. Как нервно вцепились её пальцы в коробку из-под кассеты.
Он почувствовал, как член шевельнулся под джинсами. Это было странно. Это была Челси — толстая Челси, серая Челси, которую он никогда не замечал. Но сейчас он думал о том, как она прижала кассету к груди, и о том, что под этой мешковатой курткой — большие обвисшие сиськи, которые она прячет, и что это, наверное, возбуждает сильнее, чем если бы она их показывала. Он поправил себя через карман и вышел за ней к кассе, где Челси, не поднимая глаз, положила членскую карточку и коробку на стол, и терпеливо ждала. Фил усмехаясь, нашел кассету в на стеллажах за кассой, вложил в бокс и подвинул к ней через стойку. Челси, все также не глядя на него, протянула три бакса.
- Вот твой чек. Не забудь промотать кассету, когда насладишься. Хорошего вечера, Челси.
Челси сгребла кассету, сунула в сумку, буркнула что-то и выскочила в летний поздний вечер, где асфальт всё ещё дышал жаром. Только на парковке разжала кулак: чек, смятый и влажный от пота. Фил не мог ее видеть на паковке, но она все равно чувствовала его взгляд.