Глава 4. Ночной разговор
Даниил так и не мог уснуть, не спасло даже родительское вино в нем.
Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и смотрел, как от уличного фонаря по побеленному бетону ползут серые прямоугольники. За окном изредка проезжали машины — далеко, на трассе, их шум был едва слышен, как дыхание спящего великана.
Второй час ночи. Или третий. Он перестал следить за временем.
Тело гудело от усталости, глаза слипались, но мозг отказывался выключаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца —такое прям все красное, с выпученными жилами на лбу, с кривым ртом, из которого вылетали слова, как пули. «Слабак. Ничтожество. Сосунок».
И лицо матери. Бледное. С красными, сухими глазами. Её пальцы на его щеке. Её шёпот: «А что я могу...Я могу только его.. любить».
Даниил перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. От мыслей закружилась голова, и картинка в голове, то он дома, то он в общаге... Подушка как-то даже иначе пахла. Как будто пахла пылью и плесенью в старом доме — тем запахом, который не выветривается, даже если проветривать каждый день. Он сжал зубы, зажмурился, попытался провалиться в сон.
Не получалось.
Он сел, спустил ноги с кровати. Пол был холодным — ламинат, который мать застелила пять лет назад, всё ещё хранил утреннюю прохладу. Он нашарил ногами тапки, встал.
В коридоре горел ночник — тусклая жёлтая лампочка у лестницы, которая никогда не выключалась. Её свет был таким слабым, что он почти не разгонял темноту, только обозначал контуры: дверь Алисы, дверь спальни родителей, лестница вниз.
Даниил пошёл на кухню.
Не за водой. Не за едой. Просто — куда ещё идти, когда не спится? В детстве он точно так же бродил по ночам, когда боялся грозы или приснится кошмар. Тогда он шёл к матери, и она брала его к себе в кровать, укрывала одеялом, гладила по голове, пока он не засыпал.
Сейчас ему было девятнадцать. Он не мог прийти к матери в спальню. Но на кухню он прийти мог.
Он спустился по лестнице, стараясь ступать бесшумно. Старые ступени не скрипели — отец недавно менял доски, сам, скандаля с каждым. Даниил помнил, как Виктор тогда орал на строителей: «Вы что, бля, делать не умеете? Мне что, самому за вас всё переделывать?»
На кухне горел свет.
Не верхний, не люстра — маленький светильник над столом, тот, который мать называла «уютным». И при этом свете Даниил увидел её.
Елена снова сидела за столом. Как будто не уходила
Перед ней стоял бокал с вином — уже почти пустой. На столе рядом — бутылка. «Каберне», из ближайшего супермаркета, то самое, которое она пила, когда хотела расслабиться, но не хотела тратить «хорошее из запасов» на себя одну.
На ней был тот же халат. Тонкий, летний, из какой-то скользкой ткани, которая на свету становится почти прозрачной. Даниил видел — даже отсюда, с порога, — как ткань облегает её плечи, грудь, бёдра. Под халатом угадывалось тело. Не голое — наверное, бельё, но такое тонкое, что разницы почти не было ее шикарная грудь по-прежнему выделялась своими формами.
Она не обернулась, когда он вошёл. Сидела, смотрела в стену, водила пальцем по краю бокала.
— Мам, — сказал Даниил. — Ты чего не спишь?
Она медленно повернула голову. Её глаза были влажными — не от слёз, от усталости и вина. Зрачки расширены, губы чуть приоткрыты.
— А ты чего опять пришел? — спросила она. Голос был хриплым, чуть заплетался. — Тоже не спится?
— Не знаю. Мысли.
— Садись, — она кивнула на стул напротив. — Составишь компанию?
Он сел. Между ними на столе стояла бутылка, почти пустая, и свеча, которую мать, видимо, зажгла раньше, но к этому моменту уже потушила. Остался только воск, застывший в лужицу на подсвечнике.
Елена взяла бутылку, налила остатки вина в свой бокал. Потом потянулась к шкафу за вторым — Даниил хотел сказать, что не будет, но она уже поставила перед ним чистый бокал, налила на донышко.
— Выпей еще чуть сын, — сказала она. — Не люблю пить одна. И ночные мысли опять.
Он взял бокал, отпил. Вино было тёплым и кислым, оставляло на языке терпкое послевкусие.
Некоторое время они молчали. Елена смотрела на него через стол, и в её взгляде было что-то новое — не то чтобы оценивающее, но изучающее. Как будто она видела его впервые.
— Дань, — сказала она наконец.
— М?
— Я хочу с тобой поговорить. О важном.
Он поставил бокал, сложил руки на столе.
— Я слушаю.
Она вздохнула. Провела ладонью по волосам — выбившаяся прядь упала на лицо, она убрала её за ухо. Жест был женским, привычным, но в полумраке кухни, при тусклом свете, он казался почти интимным.
— Я хочу помириться с твоим отцом, — сказала она. — Не знаю, получится ли. Но я хочу.
— Он не идёт на контакт, мам. Ты же видишь.
— Вижу, — она кивнула. — Но я не могу так больше. Не могу жить в этом доме, где каждый день — война. Я устала. Правда, устала.
Она говорила тихо, почти шёпотом, и в её голосе не было надрыва — только глухая, давно затаённая боль.
— И вы с ним, — она подняла на него глаза. — Вы тоже должны помириться. Я хочу, чтобы вы помирились. Для меня. Понимаешь?
— Мам, он меня ударил, — сказал Даниил, и эти слова прозвучали как приговор. — Впервые в жизни. Он перешёл черту.
— Я знаю, — Елена сжала бокал так, что побелели костяшки. — Я знаю, Даня. И я не оправдываю его. Но он твой отец. И он... он не умеет по-другому. Его самого так воспитывали. Дед был ещё жёстче. Может, он просто не знает, как показать, что любит.
— Если он меня любит, то у него странный способ это показывать.
— Он любит, — повторила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на мольбу. — Просто... не умеет говорить. Как все мужики в вашей семье.
Даниил хотел возразить, но она вдруг встала. Обогнула стол. Подошла к нему.
Она села на стул рядом — не напротив, а сбоку, так близко, что он чувствовал тепло её тела. Ткань халата касалась его руки. Она пахла вином и духами — теми самыми, «Шанель», которые он помнил с детства. И под этим запахом — ещё чем-то, тёплым, живым, женским.
Её рука легла ему на плечо.
— Помоги мне, Дань, — сказала она тихо. — Помоги мне всё наладить. Я не справлюсь одна.
Пальцы сжали его плечо. Через тонкую ткань футболки он чувствовал жар её ладони — сухой, плотный, почти обжигающий.
— Что я могу сделать? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло.
— То что я говорила тебе уже. Побудь рядом. Не уезжай. Не бросай меня одну с ним.
Она смотрела ему в глаза. Так близко, что он видел каждую ресницу, каждую морщинку у уголков глаз, маленькую родинку над верхней губой — ту, которую он раньше не замечал.
— Ему показалось, что их разговор снова повторяется — Хорошо, — сказал он. — Я не уеду. Пока.
Она улыбнулась — не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, от которой у него что-то сжалось в груди.
— Спасибо, — прошептала она.
И не убрала руку.
Так они сидели — мать и сын, наверно уже в три часа ночи, на кухне, при тусклом свете. Её ладонь на его плече. Его руки — на столе, сжатые в кулаки, потому что иначе он не мог.
Она помолчала. Пальцы на его плече чуть сжались.
— Ты стеснительный очень у меня, — сказала она. — Как я в молодости. Всё боялась, что не так посмотрю, не то скажу. А потом поняла — бояться нечего. Жизнь одна.
— Ты не боялась за папу замуж выходить?
Она усмехнулась — горько, одними губами.
— За него — нет. Я его любила тогда безумно. По-настоящему. Знала, он — моя судьба.
— А теперь?
— А теперь, — она убрала руку с его плеча. — А теперь не знаю.
Она встала, подошла к окну, встала спиной к нему. Халат натянулся на бёдрах, и Даниил увидел, как ткань облегает её фигуру — широкие бёдра, тонкая талия, округлость ягодиц. Он отвёл взгляд, но через секунду посмотрел снова.
— Ты прости меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Я сегодня много наговорила из-за этого вина. Первый раз и сейчас. Я знаю, я не должна тебе этого говорить. Ты взрослый, ты сам разберёшься. Я не должна лезть.
— Мам, тихо, всё нормально.
— Нет, не нормально, — она повернулась. — Я тебе не подружка. Я мать. И должна вести себя как мать. А я... я сама не своя в последнее время.
Она подошла к нему, взяла со стола бокал, допила остатки вина одним глотком. Поставила бокал, провела ладонью по лицу — жест усталости и отчаяния.
— Прости, — повторила она. — Просто я так устала быть одной.
Она наклонилась, поцеловала его— как в детстве, когда он боялся темноты. Но сейчас её губы задержались дольше, чем нужно. Или ему снова показалось.
— Спокойной ночи, сынок, — сказала она и вышла из кухни.
Даниил сидел, смотрел на пустой бокал, на застывший воск, на полупустую бутылку. Плечо всё ещё горело там, где лежала её ладонь. Все, теперь точно спать. Завтра я все изменю.