Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Траншея души

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Фёдор Степанович Кузьмин вышел из барака номер четыре в тот час, когда солнце уже перестало быть источником света и сделалось лишь источником тепла, размазанным по небу, как масло по ржаному хлебу. Он вышел не потому, что ему было куда идти, а потому что внутри него образовалась пустота, требующая немедленного заполнения смыслом. Пустота эта была не духовного свойства, хотя Фёдор Степанович не исключал и этого, а самого что ни на есть телесного — она сидела в животе, в груди, в горле и требовала, чтобы её чем-нибудь набили, как мешок требует зерна, а топка — дров.

Барак номер четыре стоял на окраине посёлка, который ещё не имел названия, а числился просто как «участок при западном проезде». Проезд этот прокладывали уже второй год, и конца ему не предвиделось, потому что грунт был тяжёлый, глинистый, и каждая новая траншея приносила новые подземные воды, которые приходилось откачивать насосом, а насос был старый и работал через раз, как сердце человека, потерявшего веру в будущее, но продолжающего биться по инерции. Вдоль проезда были навалены кучи земли, и в этих кучах копошились люди — одни с лопатами, другие с тачками, третьи просто так, для присутствия, потому что каждому человеку нужно быть где-нибудь, даже если он сам не знает зачем.

Фёдор Степанович работал на проезде бригадиром. Это означало, что он не столько копал сам, сколько смотрел, как копают другие, и от этого смотрения у него развилась особая тоска — тоска человека, который видит, как другие делают дело, а сам лишь думает о нём. Он думал о проезде как о будущей дороге, по которой поедут машины, а в машинах будут сидеть люди, и эти люди будут счастливы тем счастьем, которое строится из асфальта и щебня, а не из чего-нибудь эфемерного, вроде любви или искусства. Любовь и искусство Фёдор Степанович уважал, но считал их надстройкой, а базисом полагал всё-таки дорогу.

В тот вечер он вышел из барака с намерением пройтись до конторы, где должна была состояться разнарядка на завтрашний день, но ноги сами понесли его не к конторе, а к скамейке, стоящей у стены того же барака, только с другой стороны. На скамейке сидела гражданка Ксения. Она сидела не одна — рядом с ней лежала книга, которую она не читала, и стояла кружка, из которой она не пила, — но по существу она была одна, потому что книга и кружка были лишь предметами, а не собеседниками, и Ксения, как всякий человек, нуждалась в собеседнике, хотя, может быть, и не сознавала этого.

Фёдор Степанович знал Ксению давно, с тех пор как их обоих прислали на этот участок для выполнения плана. Ксения работала в столовой — разливала щи и кашу, и от этого её руки всегда пахли жиром и луком, но пахли хорошо, по-домашнему, и Фёдор Степанович, когда брал у неё тарелку, вдыхал этот запах и чувствовал, что жизнь не совсем ещё потеряла смысл. Ксения была женщина лет тридцати, может быть, тридцати пяти — точно никто не знал, потому что документы у неё сгорели при переезде, а память была ненадёжна. Лицо у неё было широкое, скуластое, как у многих русских женщин, которые едят много хлеба и мало мяса, а тело — крепкое, основательное, как будто созданное для того, чтобы рожать детей и перетаскивать мешки. Она не была красива в том смысле, в каком красивы женщины на картинках, но в ней была та основательность, которая для Фёдора Степановича значила больше красоты, ибо красота проходит, а основательность остаётся.

— Здравствуйте, — сказал Фёдор Степанович, садясь рядом на скамейку, которая скрипнула под его тяжестью, как скрипит земля, принимая плуг. — Вы сидите здесь, как единственный уцелевший механизм в разрушенном цехе.

Он сказал это не для того, чтобы похвалить Ксению, а потому что действительно так думал. В посёлке было много людей, но все они были заняты делом — кто копал, кто носил, кто ругался с начальством, — и только Ксения в этот вечер сидела без дела, и от этого она казалась Фёдору Степановичу механизмом, который работает не по инструкции, а по внутренней необходимости. Впрочем, он тут же понял, что сказал глупость, потому что механизм не может быть уцелевшим, если он работает, а если он уцелел, то, значит, не работал. Но Ксения не обратила внимания на эту логическую несообразность. Она посмотрела на него глазами, в которых отражалась вся тоска по будущей жизни, ещё не построенной, но уже необходимой, и эта тоска была так велика, что Фёдор Степанович почувствовал её как физическую тяжесть в собственной груди.

— Я сижу, потому что тело моё требует приложения, — ответила Ксения тихо, но с той инженерной точностью, которая свойственна женщинам, знающим цену своему теплу. — А вы, Фёдор Степанович, идёте мимо, хотя могли бы стать основанием для моего вечернего одиночества.

Фёдор Степанович удивился не словам её, а тому, как она их сказала — без стыда, без кокетства, а как инженер говорит о технической необходимости. Он почувствовал, что его плоть, этот скромный инструмент производства потомства, наливается тяжестью, как наливается водой губка, брошенная в ведро. Он взял её руку. Рука была сухая и шершавая, как кирпич, но под ней билась горячая жила, перекачивающая кровь, и эта кровь была живая, не остывшая, и Фёдор Степанович понял, что перед ним не просто гражданка, а человек, в котором ещё не погас огонь, хотя жизнь и старалась его затушить.

— Пойдёмте, — сказал он. — Пойдёмте в помещение. Там мы сможем соединить наши усилия для преодоления энтропии.

Он сказал «энтропия», потому что недавно прочитал в брошюре это слово и оно ему понравилось — в нём было что-то научное и в то же время таинственное, как будто речь шла не о простом беспорядке, а о великой силе, с которой нужно бороться. Ксения не спросила, что такое энтропия. Она встала и пошла за ним, и её тело, обтянутое выцветшим платьем, двигалось тяжело и уверенно, как двигается трактор по вспаханному полю.

Они вошли в его каморку. Каморка была маленькая, в шесть шагов длиной и четыре шириной, с одним окном, забитым фанерой, и с койкой, стоящей у стены. На койке лежало серое одеяло, набитое ватой, которая сбилась в комья, как сбиваются мысли у человека, долго думающего об одном и том же. В углу стоял сундук, в котором Фёдор Степанович хранил свои вещи — смену белья, письма от матери, которые он не перечитывал, и бутылку водки на случай болезни. Внутри было темно и тесно, как в чреве матери, которая ещё не решила, рожать ей или воздержаться, и этот образ — чрево матери — пришёл Фёдору Степановичу в голову, и он не отогнал его, потому что образ был верный.

Фёдор Степанович зажёг керосинку. Свет упал на лицо Ксении, и он увидел, что она не просто человек, а источник энергии, который нужно бережно разрабатывать. Лицо её было спокойно, как лицо человека, который знает, что будет дальше, и не боится этого. Морщины у глаз, глубокие, как трещины в земле, говорили о том, что она много плакала, но глаза были сухие, и в них горел тот огонь, который не гаснет от слёз, а, наоборот, разгорается сильнее.

— Ложитесь, — сказал он, указывая на койку, стоящую посреди комнаты, как станок на заводе. — Ложитесь, гражданка, и не бойтесь. Я буду работать медленно, как землекоп, но с душой.

Ксения легла. Она легла на спину, вытянув руки вдоль тела, как ложится человек, привыкший к тому, что его тело — это инструмент, а не украшение. Её грудь поднималась и опускалась ритмично, как поршень в цилиндре, и Фёдор Степанович смотрел на это движение и думал о том, что жизнь — это тоже поршень, который ходит вверх и вниз, пока есть топливо. Топливо было — в нём, в ней, в керосинке, которая горела на столе и отбрасывала на стены длинные тени, похожие на людей, которые хотят что-то сказать, но не могут, потому что у них нет рта.

Фёдор Степанович приступил к делу. Он расстегнул её платье — пуговицы были маленькие, обтянутые тканью, и он возился с ними долго, как возится человек с механизмом, который он не до конца понимает, но хочет понять. Платье распахнулось, обнажая тело, которое было построено из нужды и материала, но светилось изнутри. Грудь её была большая, тяжёлая, с сосками, тёмными, как земля после дождя. Живот был мягкий, с рубцами — следами то ли болезни, то ли родов, и эти рубцы Фёдор Степанович видел впервые, и они показались ему знаками какой-то высшей правды, которую он не мог прочесть, но чувствовал. Он касался её кожи, и кожа отвечала теплом, как остывающий котёл, в котором ещё тлеют угли.

— Ах, — сказала Ксения. — Вы делаете мне хорошо, Фёдор Степанович. Вы делаете мне хорошо, потому что вкладываете в это всю свою сознательность.

Фёдор Степанович молчал. Он молчал, потому что слова были бы сейчас недостаточны, а может быть, и вредны, как вредна бывает речь во время работы. Он вошёл в неё, чувствуя, как их тела начинают сплавляться в единый механизм, где нет лишних деталей. Внутри неё было тепло и тесно, как в той каморке, но это была другая теснота — живая, дышащая, требующая движения. Он работал без усталости, как на субботнике, понимая, что это не просто совокупление, а строительство будущего. Ксения двигалась ему навстречу, и в этом движении была вся тяжесть её бабьей доли и желание хоть на минуту стать чем-то большим, чем просто рабочая единица.

— Ты моя, — прошептал он, задыхаясь, но не от слабости, а от напора чувств. — Ты моя, как Родина, которую мы должны возделывать.

Ксения стонала. Стоны её были глухими и ритмичными, как удары молота о наковальню. Она обхватила его руками, и Фёдор Степанович почувствовал, что достиг того самого момента, когда личное и общественное сливаются воедино. Он излил в неё свою силу, свою печаль и свою надежду, и Ксения приняла это, как земля принимает дождь. Дождь был короткий, но сильный, и земля напиталась им, и в этом не было ничего постыдного, потому что дождь — это тоже работа, а работа не может быть постыдной.

Потом они лежали рядом. Пот не высох на их телах, и в комнате стоял запах железа и пота — запах труда и запах любви, которые Фёдор Степанович не разделял, потому что в его понимании труд и любовь были одно и то же, только приложенное к разным материалам. Фёдор Степанович смотрел в потолок, где ползали мухи. Мухи были чёрные, деловитые, и они ползали по потолку так же, как люди ползают по земле — без видимой цели, но с настойчивостью, которая сама по себе есть цель.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, что мы есть друг у друга.

Ксения молчала. Она думала о том, что завтра снова нужно идти на работу, но теперь в её теле осталась частица Фёдора Степановича, и это было не просто семя, а начало новой жизни, в которой будет больше смысла, чем в старом бараке. Она думала о том, что, может быть, забеременеет, и тогда придётся идти к начальнику и просить перевода на лёгкий труд, и начальник, наверное, откажет, потому что план есть план, и люди для плана, а не план для людей. Но даже эта мысль не огорчала её. Она лежала и слушала, как в её теле идёт работа — тихая, невидимая, но настоящая, как работа насоса, который откачивает воду из траншеи, и она знала, что эта работа не прекратится, пока есть в ней жизнь.

А за окном дул ветер, и где-то далеко, за горизонтом, строился новый мир, который тоже требовал своего часа любви. Фёдор Степанович встал, подошёл к окну и посмотрел на проезд. Проезд был тёмный, длинный, и в его колее стояла вода, отражающая небо. Небо было серое, без звёзд, и вода была серая, и в этой серости было что-то торжественное, как в тишине перед грозой. Фёдор Степанович понял, что завтра он снова пойдёт на проезд, и снова будет смотреть, как копают другие, и снова будет думать о дороге, которая когда-нибудь будет проложена. Но теперь у него было ещё одно дело — Ксения, и это дело было не менее важным, чем проезд, потому что без Ксении проезд был бы просто канавой, а с Ксенией он становился началом пути, по которому пойдёт любовь.

Он вернулся к койке и лёг рядом с ней. Она уже спала, и дыхание её было ровным, как дыхание человека, который знает, что делает нужное дело. Фёдор Степанович закрыл глаза и тоже заснул, и во сне он видел дорогу, которую он проложил, и по этой дороге шли люди, и все они были счастливы тем счастьем, которое строится из асфальта и щебня, а также из любви, которая, как он теперь понимал, тоже была материалом, и притом самым прочным.

← К рассказам
Оцените рассказ