Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Сирена. Часть 3. Штиль у мёртвых берегов

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Глава 1. Последний выдох

Солнце висело над морем, как медный щит, который кто-то забыл снять со стены. Вода под ним стояла без складки, грязно-голубая, густая, как застывший жир. Три дня назад шквал сорвал с драккара парус и унёс половину гребцов в воду. Потом ветер стих. Корабль встал, и ни вёсла, ни проклятия не сдвинули его с места.

Торстейн лежал на палубе, привалившись спиной к борту. Язык во рту стал куском кожи, губы лопнули. Он дышал редко, потому что каждый вдох обжигал горло, как глоток раскалённой смолы. Вокруг лежали его братья.

Он знал каждого. Ульфа Рыжего, с которым делил походную миску ещё в Йорвике. Гейра, у которого осталось двое детей в Роскилле. Старого Эйнара, что пел себе под нос, когда грёб. Теперь они лежали как попало, сухие, лёгкие, как пересохшие ивовые прутья. Мухи ползали по их лицам, а лица улыбались. Трое сидели у вёсел, привязанные ремнями: сами просили связать, пока ещё могли говорить. Ремни не помогли. Оружие валялось у ног, нетронутое. Ни одной раны, ни одного пореза. Они умерли на спине, как старухи в тёплой постели, и это было хуже любого позора.

Соломенная смерть. Так называли у них смерть без железа в руке, когда воин гниёт от старости или от поноса и уходит не к Одину, а к Хель. Торстейн всю жизнь плевал на такие разговоры. Теперь он лежал на куче соломы, которой стали его братья, и думал, что стоило слушать стариков.

За пазухой у него лежал свёрток от ярла с Сицилии, мокрый от пота и уже не нужный. Он вёз его через пол-моря. Донести не придётся.

Низ живота горел. Не от жажды: от жажды болит голова, а это жгло ниже, ровным, тупым огнём, который бился в такт сердцу. Так бывает перед женщиной, когда не видел её много недель. Так бывает перед боем. Но сейчас он не хотел ни того, ни другого. Он хотел носа корабля.

Она сидела там, на самом краю, где резной змей уходил головой в воду.

Торстейн знал, что она там. Он знал это три дня, с первой ночи, когда услышал низкий, гулкий звук, от которого у Ульфа вдруг пошла из носа кровь и он встал, не сказав ни слова. Звук шёл не ушами. Он шёл через пол, через доски, через кости. Торстейн в ту ночь заткнул уши смолой и привязал себя к мачте. Это спасло его на трое суток.

Смола давно выкрошилась. Ремень он сам перетёр о борт.

Она сидела, свесив ноги в воду. Спина её была бледной, почти прозрачной, с голубыми жилками под кожей, и мокрые чёрные волосы лежали на ней, как нити водорослей. От неё тянуло солью, гнилыми водорослями и чем-то густым, тёплым, похожим на запах молодой женщины после ночи. Этот запах входил в нос и спускался в живот, и Торстейн, лежа в собственной вони, понял, что лучше пахнуть уже не будет.

Ведьма , подумал он. Морская ведьма. Старые бабы рассказывали.

Он пополз.

Колени драли о щели между досками, ладони хлюпали в чём-то липком. Он наступил на руку Гейра, не заметил, извинился шёпотом. Добрался до носового настила и вцепился пальцами в дерево. Она повернула голову.

Лицо у неё было гладкое, как у молодой, но глаза смотрели старше любой старухи. Тёмные, глубокие, с узким чёрным зрачком, стоящим вертикально, как у козы. Она не улыбалась, но уголки губ чуть дрогнули. Она развела колени, и под водой, ниже живота, блеснула серебряная чешуя, плотная, как рыбья кольчуга.

Он упал на неё, как падает мешок с мукой. Ладони легли на её плечи, и их обожгло холодом, ледяной искрой, прошедшей до локтей. Торстейн выдохнул так, что в груди хрустнуло. Он ткнулся лицом ей в шею и дышал, дышал, дышал, и ему было всё равно, что вокруг лежат мертвецы.

Дальше всё стало мутным. Он рвал с себя остатки мокрой шерсти. Она не мешала. Руки её, перепончатые, прохладные, легли ему на затылок, как руки матери. Она подтянула его ближе, и он вошёл в неё одним рывком, так, что захрипел.

Внутри было не так, как у женщины. Он понял это сразу, пока ещё мог думать. Холодно, но не как в воде, а как в погребе: плотно, влажно, и сквозь эту влагу шевелились тысячи мягких волосков, вроде меха в рукаве. Они обхватили его со всех сторон. Нежно, почти ласково. А потом крючки, мелкие, как рыбьи зубы, вошли в кожу, и он понял, что назад уже не выйдет.

Он закричал. Не от боли. От счастья, такого огромного, что ему в голове стало тесно. Всё, что он помнил, все женщины, все бои, все пиры уместились в одном ударе сердца и погасли. Глаза ушли под лоб.

Она держала его, слегка покачиваясь на волне, которой не было. Её ноги обвили его поясницу, и он двигался в ней сам, слепо, как слепой щенок, толкающийся к материнской груди. Мышцы на его спине каменели, потом дрожали, потом снова каменели. Каждый раз, когда он думал, что сейчас умрёт, ласка накатывала снова, и умирать не хотелось. Волоски были полыми. Он чувствовал это каким-то остатком ума, который ещё не растворился: они пили. Как стебли тростника пьют воду, тихо и без остановки. Через них из него уходило то, что было им самим: жар, сила, память о материнском молоке, о вкусе первой добычи. Он становился лёгким. Серым. Рыхлым.

Последняя судорога была сильнее всех. Он ткнулся лбом в её плечо и испустил долгий свистящий вздох. Простодушная, почти детская улыбка залегла на его губах. В глазах остались одни белки.

Тихо, глубоко, как смыкаются створки раковины, внутри неё что-то сомкнулось. Всё.

Она разжала ноги. Тело Торстейна соскользнуло с неё на настил и завалилось набок, лёгкое, сухое, как скорлупа. Оно упало в ряд к остальным. Одним из многих.

Русалка положила ладонь на живот, горячий, налитый, как после долгой трапезы. Бросила последний взгляд на корабль-могилу, полный её добычи, и, оттолкнувшись сильными ногами, скользнула вниз, в голубую толщу. Вода сомкнулась над ней без плеска. Над драккаром стало тихо. Только мухи жужжали да скрипели доски. А к вечеру, когда солнце село в багровую муть, с юга потянул первый ветерок, слабый, как дыхание спящего. Он тронул обрывки паруса, и мёртвый корабль, медленно, ощупью, пошёл по воде туда, куда его вели течение и ветер, к далёким берегам Корсики.

Глава 2. Призрак в корсиканской гавани

В шатре воняло так, что мухи падали на лету. Жареная кабанятина, прогорклый жир, мокрая шерсть, кислый ячменный эль и тридцать мужиков, которые третью неделю не мылись. Кожаный свод держал этот дух, как котёл держит похлёбку.

Лагерь конунга Гудреда стоял на каменном берегу Корсики между голыми скалами и морем, ленивым и синим, как глаз спящей змеи. Третий месяц они ходили оттуда на франков: жгли монастыри, вытаскивали из-под алтарей серебро, увозили всё, что не прибито. Южное солнце раскаляло кольчуги так, что к полудню их приходилось снимать. Уходить никто не спешил. Земля была жирная и беззащитная, как овца на привязи.

В середине шатра на дубовом чурбане, заменявшем стол, стояли кувшины с кислым южным вином и окорока. Гудред сидел во главе: грузный старик с седой косой, которая лезла в бороду, и шрамом поперёк левого глаза, давно слепого. Он поднимал бычий рог и ревел вместе со всеми, когда кто-то в двадцатый раз рассказывал, как глубоко вошёл его топор в брюхо франкского монаха.

Чуть в стороне, на медвежьих шкурах, сидели пятеро баб.

Девами щита их звали за глаза. В лицо звали по имени и не шутили. Они гребли наравне с мужчинами, дрались в стене щитов и прыгали на вражеский берег первыми. Ни одна не была похожа на ту мягкую сладкую девку, которую мужики видят во сне.

Рагнхильд, старшая, сидела с бруском в руке и точила сакс, не глядя на лезвие: пальцы знали дорогу. Лет тридцати пяти, с тонким белым шрамом поперёк переносицы и рыжими косами, заплетёнными так туго, что кожа на висках натягивалась. Двух сыновей она оставила в нортумбрийском песке. Мужчин звала щенками, и никто не спорил.

Близнецы валялись рядом. Хельга, щербатая, левша, ржала громче любого мужика и спорила с каждым, кто открывал рот. Её сестра Астрид молчала и перебирала на шее три железных молоточка, шевеля губами, будто считала овец. Хьёрдис, высокая, костлявая, пила вино из глиняной чашки и не снимала с пояса топор, даже когда чесала спину. Серыми глазами она смотрела на всё так, будто прикидывала, сколько оно стоит.

А пятая, Сигрид, сидела, поджав под себя ноги, и держала рог обеими руками. Ей было двадцать. Дочь скотовода из тихой долины, она всю жизнь пряла шерсть да пасла овец, пока в один год не взяла отцовский меч и не ушла со старшими. Руки у неё остались мягкие, с розовыми подушечками на пальцах, и она старалась держать их так, чтобы этого не заметили. На щеках не было ни одного шрама. Она смеялась вместе со всеми, чуть громче, чем надо, и кивала, когда хвастались убитыми. Ногти её врезались в ладони. Если сёстры хоть раз увидят в ней страх, они перестанут видеть в ней сестру.

— Пей, Сигрид! — Хельга толкнула её локтем так, что эль выплеснулся на шкуру. — На суше мы пьём дочерна, потому что море пьяных не прощает! Скоро конунг погонит нас к франкам, и твоя кольчуга наконец умоется горячим соком!

Девы захохотали. Сигрид тоже, и чуть не поперхнулась.

Рядом крутился молодой Харальд. Высокий, светловолосый, на груди свежие руны, ещё красные от иглы. Он был силён, нагл и в упор не видел ничего, кроме собственной шкуры. Он то и дело косился на Сигрид, поигрывал короткой рукоятью и, судя по ухмылке, прикидывал, как бы утащить её за ближайший мыс. Когда седой Олаф у стены заворчал что-то про русалок, Харальд передразнил его скрипучим голосом, и половина шатра покатилась со смеху. Рагнхильд не смеялась. Она подняла глаза от сакса, на миг задержала взгляд на Харальде так, как оценивают клинок на торговом дворе, и опять опустила. Сигрид этого не заметила.

Полог шатра распахнулся с треском. Внутрь хлынул свет, жгучий, как пощёчина, и тот сухой южный жар, от которого кожа на лице стягивается. Вбежал береговой часовой, споткнулся о кувшин, упал на колени прямо в кости. Лицо у него было белое, как выстиранная тряпка.

— Конунг! Там... у скал... драккар!

Гудред тяжело опустил рог. Его единственный глаз сузился.

— И что? Мы ждали Торстейна. Он должен был привезти вести от ярла с Сицилии. Чего ты орёшь, будто увидел франкское войско?

— Это корабль Торстейна, господин. — Часовой сглотнул. Пальцы царапали землю. — Но на нём нет живых. Он пришёл по ветру, без вёсел. Его волной выбросило на нашу отмель.

В шатре повисла тишина. Кто-то поставил кувшин, и звук показался громче грома. Хмель из голов вышел за один вдох. Рагнхильд отложила брусок, мужчины стали вставать, нащупывая рукояти топоров. Гудред поднялся во весь рост. Кольчуга на нём звякнула.

— Пошли.

Все вывалились на гальку. Солнце ударило по глазам. У кромки воды, уткнувшись носом в мель, покачивался драккар. Парус висел грязными лоскутами, канаты вдоль бортов болтались, как дохлые змеи. Лодка была та самая, Торстейнова, со змеиной головой на носу, которую Гудред сам заказывал мастеру три зимы назад. Но тишина над ней стояла такая, что хотелось заткнуть уши.

Молодой Бьёрн, подпоясанный ремнём не по размеру, прыгнул на борт. Сделал шаг, второй, заглянул за щиты, развешанные вдоль планширя. И отшатнулся так резко, что чуть не упал за борт.

— Что там, Бьёрн?! — Гудред сжал кулаки.

— Трупы, конунг! — Голос Бьёрна сорвался на визг. — Больше тридцати! Сухие! Как вытянутые меха! Ни ран, ни крови! И лица... Один милостивый, у них у всех лица довольные! Они улыбаются, конунг! Они сдохли, улыбаясь!

По берегу прошёл глухой ропот. Мужики хватались за молоточки на шеях. Умереть без раны, без меча в руке, с рожей блаженного дурака: хуже этого у северянина нет страха. Такие идут не к Одину. Такие идут вниз, в серые чертоги Хель, к холодным мертвецам. Гудред полез на борт сам. Тяжело, с кряхтением, как лезет старый медведь на скалу. Он прошёл меж трупов, наступая на сухие руки, и остановился у борта на носу. Там лежал худой, жёлтый, как свечной воск, человек с сединой в бороде. На лице его застыла улыбка, глупая, детская, какой Гудред не видел у него никогда.

Конунг присел на корточки. Положил ладонь на плечо мёртвого. Плечо было лёгким, как пустой мешок.

— Торстейн, — сказал он вполголоса. — Старый ты бык.

Никто не посмеялся над тем, что конунг заговорил с мёртвым. У Торстейна на поясе висел меч с костяной рукоятью, вся дружина знала этот меч. Гудред вытащил из-за пазухи покойника размокший свёрток от сицилийского ярла и долго держал его в кулаке. Потом спрыгнул обратно на гальку, вытер ладонь о штаны и крикнул, не глядя ни на кого:

— Позвать Олафа.

Олаф пришёл не сразу. Он шёл вдоль берега, опираясь на копьё, как на костыль, и каждый шаг давался ему так, будто галька цеплялась за пятки. Борода у него была белая, как пена на мелководье. Руки в бурых пятнах. Шрамов на старике было столько, что кожа напоминала старую кольчугу.

Он взошёл на борт, постоял над мёртвыми, потрогал пальцами планширь и поднёс их к носу. Помолчал. Потом отвернулся, сплюнул в воду и выпрямился с таким лицом, будто хотел бы прожить ещё лет пять, не видя этого.

— Русалка, — сказал он тихо.

Береговой гомон оборвался.

— Старые бабьи сказки! — Гудред рубанул ладонью воздух. — Я слышал их от рабов-южан, Олаф! Христиане плетут про рыбьи хвосты, чтобы оправдать свою трусость перед штормом! Мы норманны. Наша сталь ломает черепа! Какая тварь выпьет тридцать бойцов без единого удара?

— Не знаю, конунг. — Олаф опёрся на копьё обеими руками. — Я знаю то, что слышал. Давно, лет тридцать. От одного штурмана, что плавал на юг, где стоят каменные горы-гробницы. Он напился и рассказал. Потом три дня не мог смотреть мне в глаза.

Старик пожевал губами.

— Говорил: они сидят на воде, белые, как лунный свет. На бёдрах серебро вместо кожи. Мужик увидит и теряет голову. Идёт к ним сам, как телёнок на верёвке. А утром находят... вот это. Что-то одни говорили, что она берёт его нутром, как капкан берёт лису. Другие говорили, что пьёт, как мы пьём эль. Штурман не стал объяснять. Сказал только: у них у всех было такое лицо, будто им подарили то, чего они ждали всю жизнь.

Он поднял глаза на молодых, стоявших на берегу.

— Я бы не хотел, чтобы вы знали больше.

Бьёрн, всё ещё бледный, спросил шёпотом:

— А если заткнуть уши смолой? Она ведь поёт?

— Он сказал, что она не поёт, — ответил Олаф. — Он сказал, что она дышит. И что от этого дыхания не спасает ни смола, ни воск. Двое его людей заткнули себе уши и всё равно пошли.

Вокруг зашумели, но уже без слов. Один мужик перекрестился по-христиански и тут же испуганно схватился за молоточек.

Гудред заходил по гальке. Сапоги его вдавливались в камни, будто он хотел расплющить землю.

— Где она? Что ей нужно? Сколько их?

— Не знаю. — Олаф пожал плечами. — Штурман говорил, что они держатся тёплых вод. Говорил, что нападают на корабли, которые встали без ветра. А ещё... — он замолчал.

— Что? — рявкнул Гудред.

— Он клялся, что на корабле, где были женщины, их не трогали. — Старик покачал головой. — Но он был пьян, конунг. Я не поручусь.

Хельга, стоявшая позади, коротко хмыкнула. Астрид молча перебрала молоточки. Хьёрдис не повернула головы.

Гудред тяжело опустил кулак на борт драккара. Дубовая доска застонала.

— Проклятье! — Он выдохнул, и вся ярость вышла из него в одно слово. — Этот корабль должен был привезти вести от сицилийского ярла. Лучшие гребцы лежат, как пересохшая солома. А ветер, что пригнал сюда этот драккар, к полудню сдох. Мои скауты были за мысом: там вода стоит, как стекло. Любой корабль, который выйдет, встанет. И если Олаф прав, мужики бессильны против этого зуда. Мы заперты на Корсике, как мыши в бочке.

Рагнхильд шагнула вперёд.

Она вышла из толпы без спешки, и мужики расступились, не думая об этом. Рыжие косы качнулись на широких плечах. Она держала сакс опущенным, острием вниз, как держат гвоздь.

— Мужики бессильны, конунг. — Голос у неё был низкий, ровный. — Ваш разум живёт ниже пояса. Ваша сила и ваша слабость в одном месте. А у нас там не горит. Эта тварь ловит на то, чего у нас нет.

Гудред посмотрел на неё долго. Его слепой глаз казался в этот миг не менее внимательным, чем зрячий.

— Ты можешь не знать этого, Рагна. Старик сказал: «Клялся». Не «знал».

— Я знаю, что мои сыновья лежат в песке на севере, и никто не вернёт мне их, ни Один, ни Хель. — Рагнхильд повернула к нему лицо, и шрам на переносице побелел. — А ещё я знаю, что страх сухой смерти хуже самой смерти. Ты не потерял ни одного человека в бою за этот месяц. Ты потерял тридцать на корабле. Дай нам малую ладью. Мы найдём её лежбище. Я срежу ей голову до того, как она успеет улыбнуться.

— Мы вчетвером против морской ведьмы? — Хельга ухмыльнулась щербатым ртом. — Да нам весело будет, конунг! Давно не рубила рыбу!

— Хельга. — Астрид произнесла только имя и качнула головой, но Хельга уже не слушала. Хьёрдис отпила из чашки, вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Пусть конунг заплатит серебром за каждый день, — сказала она ровным голосом. — Если мы вернёмся, будет что делить. Если не вернёмся, будет что вспомнить.

Конунг фыркнул, но кивнул.

Сигрид стояла между Хельгой и Хьёрдис и слушала, как сердце колотится у неё в горле. Мелкие, быстрые толчки. Когда-то так билась овца, которую тащили на нож. Но она вспомнила вечера у отцовского очага, веретено, тусклую свечу, и женщин, шептавшихся о том, что на свете где-то есть битвы и песни. Она шагнула вперёд, и голос её, на удивление, не дрогнул:

— Я пойду с ними.

Гудред окинул её взглядом: худая, бледная, с мягкими пальцами.

— Девка...

— Я дева щита, конунг. — Сигрид сжала кулаки. — Пока что дева. Дай мне стать воином.

Рагнхильд посмотрела на неё коротко, оценивающе, без жалости, но и без насмешки. И ничего не сказала. Этого оказалось довольно.

В этот момент из толпы вышел Харальд. Волосы растрёпаны, на груди рунические узоры, красные, как свежие порезы. Он ухмылялся так, будто выиграл спор.

— Я тоже пойду! — Он ударил себя кулаком в грудь. — Пять баб на вёслах не справятся, если налетит шторм. К тому же, если старик прав и ведьме нужна мужская плоть, я стану приманкой. Выйду на нос, она вылезет, а я всажу ей меч в горло прежде, чем она откроет свою щель. Дай мне идти, Гудред!

Олаф подался вперёд:

— Конунг, он молод и глуп...

— Он молод, — согласился Гудред. — И глуп. И именно поэтому согласен. Если он дохлый, не жалко. Если живой, вернётся с новостями.

Он выдохнул, провёл ладонью по лицу, словно стряхивая с него липкую паутину, и сказал, не повышая голоса:

— Берите малую ладью. Шестеро. Харальд на носу. Рагнхильд ведёт. Плывите. Принесите мне голову этой твари или не возвращайтесь. А если вернётесь без неё, пусть вам лучше быть мёртвыми.

Он развернулся и пошёл к шатру, тяжело, как идёт человек, знающий, что решил неправильно, но не имеющий другого решения.

Олаф остался на берегу. Он смотрел вслед уходящим женщинам и молодому дураку, шевеля сухими губами. Никто не слышал, что он шептал. Может быть, молитву, может быть, имена.

Глава 3. Угар в стоячей воде

На третий день малая ладья висела посреди моря, как муха, застрявшая в янтаре.

Небо стало звенящим, плоским, тяжёлым, и от этой синевы раскалывалась голова. Солнце встало в зените и не двигалось, как приколоченное. Смола вылезла из стыков между досками и ползла чёрными вонючими струйками, липкая, как гной. Парус обвис вокруг мачты грязной тряпкой.

Первый день они ещё грести пытались. Рагнхильд, Хельга и Астрид сели на вёсла, спины у них окаменели, пот лил в глаза, а Харальд упёрся ногами в доски и ревел, пока не охрип. Вёсла бессильно вязли в густой воде и вынимались пустыми, и брызги, которые они подымали, высыхали на бортах белой солью, не долетев до палубы. К вечеру стало ясно: шестерым людям не сдвинуть корабль, который держит само море.

На третий день вёсла лежали вдоль бортов, как кости. Бурдюки с водой почти опустели, а то, что осталось, пахло сырой кожей и тухлятиной, и от него не легчало. Железо жгло, поэтому кольчуги свалили кучей у мачты. Женщины лежали в тени паруса, раскинув ноги, потные, красные, с потрескавшимися губами. Воздух стоял над палубой стеной: смола, соль, пот, бабья кислятина и мужской перегар.

Хьёрдис лежала на спине, сунув топор под голову, и смотрела в небо. Она считала что-то на пальцах. Серебро, наверное. Близнецы дремали, плечом к плечу, и каждый раз, когда дрожь мёртвой зыби качала доски, их тела скользили друг по другу, мокрые, тяжёлые. Рагнхильд сидела у борта, привалившись спиной к дереву. Лицо у неё блестело, а косы расплелись и лезли в рот.

Только Сигрид не находила места. Она пересаживалась, теребила край рубахи, прятала мягкие пальцы, смотрела то на воду, то на сестёр. Ей казалось, что штиль выпивает её по капле, и вместо крови в ней остаётся горячая каша. Было скучно и страшно, и от скуки страх делался ещё хуже.

Харальду жара не мешала. Молодое тело впитывало зной и наливалось тупой звериной силой. Он давно сбросил рубаху, остался в одной набедренной тряпке, светлые волосы слиплись от соли. Баб он считал не противниками и не сёстрами, а просто тёплым мясом на палубе. Слова Олафа вылетели у него из головы ещё в гавани.

Он встал и лениво потянулся. Мышцы перекатились под кожей. Потом подошёл к Сигрид и опустился перед ней на колено, пахнущий кислым элем.

— Чего мечешься, Сигрид, как сельдь в сети? — Он ухмыльнулся. — Боги забыли про нас. Зачем зря сушить кровь? Твои руки созданы не только для рукояти.

Он взял её за запястье. Пальцы у него были мозолистые, горячие, жёсткие. Сигрид замерла, как овца, на которую наступили. Сердце в груди дёрнулось и побежало. Она никогда не знала мужчин: пряла, пасла, держала меч, но всего этого она не знала. Она попробовала выдернуть руку, а он сжал крепче, наклонился к её шее.

— Оставь девку, щенок, — голос Рагнхильд ударил по палубе, как топор по бревну.

Харальд замер, не коснувшись кожи. Обернулся. Старшая стояла посреди палубы во весь рост, рыжие косы на мокрой груди, серые глаза холодные, как лёд. Она не кричала. Ей это не требовалось.

Взгляд её скользнул мимо него. На одно короткое мгновение она посмотрела на Сигрид: на её запястье, всё ещё зажатое в чужой руке, на побелевшие пальцы, на мягкие, непривычные к грубой работе ладони. В этом взгляде было что-то, чего Харальд не заметил и не смог бы назвать. Потом глаза Рагнхильд вернулись к нему, и стали прежними.

— Её сталь слишком чиста для твоей грязи.

Она сделала шаг. Взяла парня за предплечье, и кость хрустнула. Одним рывком оторвала его от Сигрид и бросила спиной на медвежьи шкуры у мачты. Харальд упал, и на лице его мелькнуло ошарашенное непонимание. Мелькнуло и пропало.

Он не злился. Он усмехнулся, разглядывая её снизу вверх, и в глазах его зажёгся другой огонь, любопытный, голодный.

— Хочешь поиграть, Рагна?

— Твой жар слишком громкий, щенок. — Она опустилась на него сверху, прижав его ноги бёдрами. Стащила с себя остатки льняной повязки. Тело её, плотное, в белых шрамах, пахло потом и железом. — Ты звался приманкой? Покажи, много ли в тебе силы. Нам нечем заняться в этой проклятой яме. Я возьму твой жар сама.

Она могла просто ударить его. Он видел это по её глазам и понимал. Но всё, что он чувствовал, это тяжёлое тепло её бёдер, дразнящий запах, жёсткую хватку. Он не боролся. Он положил ладони ей на бока, сам, и подался навстречу:

— Бери. Если сможешь.

Дальше всё слилось в хрип и пот.

Рагнхильд впилась ему в рот так, что он почувствовал вкус крови: свою, её, не разобрать. Зубы её царапали губы, а язык был жёсткий, как кожа. Он не отстранялся. Хватал её за косы, дёргал, и она в ответ рычала, глубоко, довольно, как медведь у добычи. Она двигалась на нём яростно, мощно, всем весом, и палуба скрипела под ними, как под тяжёлой бочкой. Каждый удар её бёдер гулко отдавался в досках. Пот лил с неё ручьями, смешиваясь с его потом, капая на шкуры.

Он думал, что берёт её. Он думал, что берёт её по её правилам. На самом деле они оба проигрывали и оба выигрывали.

Хельга проснулась от этого шума и не стала притворяться, что не слышит. Щербатая усмешка расползлась по её лицу. Она поднялась, стащила через голову рубаху и пошла к ним, не торопясь, как идут за добавкой к котлу. Рядом с ней, тихо, будто тень, поднялась Астрид. Две сестры опустились рядом, и четыре жёсткие мускулистые руки легли на Харальда, на Рагнхильд, друг на друга, и вся куча сплелась в один клубок мокрых тел.

Они кусались и хохотали. Хельга вгрызалась зубами в плечо Рагнхильд, и та отвечала рыком и локтем в рёбра. Астрид молчала, но пальцы её, жёсткие от верёвок, оставляли красные следы на коже. Кто-то оцарапал Харальду спину, кто-то стащил с него тряпку. Руки, рты, бёдра, влажные, скользкие, горячие. Воздух стал тяжёлым, как перед грозой. Запах пота, мускуса и тёплого железа стоял над палубой стеной.

Харальд уже не понимал, чьи это руки, чьи губы, чей голос рычит ему в ухо. Он чувствовал только, что их много, что они сильные и что ему это нравится. Он не думал о том, что мужчина должен быть сверху. Он выгибался, стонал, хватал, брал и отдавал, и мускулы его дрожали, как у скакового жеребца.

Хьёрдис не двигалась. Она лежала в тени паруса, всё так же подложив топор под голову, и смотрела на кучу тел с тем же выражением, с каким смотрела на сундук с чужим серебром: оценивающе, холодно. Потом закрыла глаза и отвернулась к борту. Она не осуждала. Просто это было не её.

А Сигрид сидела у борта.

Она сжала пальцами край доски так, что побелели костяшки. Смотрела и не могла оторваться. Лицо горело. Внизу живота что-то сжималось, мелкой, непрошеной дрожью. Она видела, как сёстры, те самые суровые наставницы, которые учили её держать щит и не показывать боли, превращались в зверей. Как Рагнхильд, камень, гранит, ломала волю парня в куски и сама ломалась. Как Хельга хохотала с окровавленным ртом.

Хотелось бежать и хотелось подойти. Страх не уходил, но рядом с ним поднималось другое, густое и сладкое, о чём она не смела подумать. Она видела, как Харальд закинул голову и закричал, и ей стало жарко так, что рубаха прилипла к спине. Мягкие, привыкшие к пряже пальцы вцепились в дерево, как в последнюю нитку, на которой держится мир. Она не пошла. Она осталась сидеть.

← К рассказам
Оцените рассказ