Проснулась не от звона.
От света. Серо-голубой, утренний, пробивающийся сквозь тяжёлые шторы, которые она не помнила, как закрывала. Голова тяжёлая, ватная, как после глубокого сна, которого не должно было быть. Лежать на спине, смотреть в потолок, пытаться вспомнить, как оказалась в кровати. Последнее, что помнила, — лист бумаги на столе, её собственный почерк, двенадцать нот, и дверь, закрывшаяся за Крониным. Потом — ничего. Провал. Словно кто-то вырезал из ночи несколько часов ножницами и аккуратно склеил края, чтобы она не заметила шва.
Гость в ушах был на месте. Но сегодня он звучал иначе — тише, дальше, словно она слушала его не изнутри, а сквозь толщу бетона. Одна нота пропала. Она не считала. Но знала: пропала. Как знают, что в комнате стало на один стул меньше, не пересчитывая.
Сесть. Провести ладонью по лицу. Кожа холодная, пальцы тёплые. На тумбочке — стакан воды, наполовину полный. Она не помнила, чтобы наливала его.
Подойти к окну. Раздвинуть шторы. Снег продолжал падать — ровно, густо, без ветра. Горы за окном были белыми и серыми, как чернография на спектрограмме: только два цвета, никаких полутонов. Стоять и смотреть, как падают снежинки, пытаться сосчитать их ритм, но он был слишком сложным, слишком хаотичным для мозга, привыкшего к упорядоченным звукам.
Оделась медленно, проверяя каждую вещь на звук. Свитер — мягкий, не шуршит. Брюки — хлопок, не шелестят. Носки — толстые, бесшумные. Она не могла позволить себе шуршания в этом месте. Не знала почему, но знала, что это важно.
В коридоре тихо. Не так, как в комнате — здесь здание дышало открыто. Воздух двигался в вентиляции, где-то далеко гудели трубы, скрипел, едва заметно, бетон, расширяясь от перепада температур. Шла к лестнице, считая шаги, и замечала, что коридор кажется длиннее, чем вчера. Вчера она прошла его за сорок шагов. Сейчас — за пятьдесят два. Остановиться. Посмотреть на стены. Они были такими же. Бетон, без декора, без картин. Но расстояние между дверями — она была уверена — было другим.
Пошла дальше, не оглядываясь.