Она проснулась в 04:04.
Не от звука. Звук не приходил — он никогда не уходил. Проснулась от того, что глаза уже были открыты, а потолок уже был серым, и в ушах уже было оно.
Тиннитус. Врачи называли это субъективным шумом, повреждением слухового нерва, психосоматикой на фоне ПТСР. Алина называла это гостем.
Гость жил в ней три года, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней. С тех пор, как Илья перестал дышать в той комнате, где она стояла в коридоре и слушала, как он замолкает. Врачи сказали — остановка сердца. Сердце не останавливается. Оно выключается. Как колонка, у которой выдернули шнур.
Сесть. Простыня холодная, натянутая, как мембрана барабана. Гость начал своё.
Сначала — высокий писк на границе слышимого. Фон. Белый шум, к которому она привыкла, как к шуму холодильника в пустой квартире. Потом, через тридцать секунд, вторая частота — ниже, плотнее. Ложилась на первую, как масло на воду.
Считать. Она делала это каждое утро. Не потому что верила, что поможет. Потому что если не считать, гость начнёт петь.
Раз. Тонкая, стеклянная, как край бокала, по которому ударили ногтем. Два. Ниже, с металлическим оттенком. Три. С хрипотцой, как голос человека, который долго молчал.
Пальцы правой руки постукивали по простыне. Хлопок — глухой, короткий. Шёлк — долгий, шипящий. Бетон — низкий, гулкий, бесконечный.
Четыре. Пять. Шесть.
Ноты складывались. Не в мелодию — мелодия предполагала бы автора. Скорее в воспоминание звука, словно кто-то проиграл фразу задом наперёд, и она пыталась угадать, что было сказано.
Семь. Восемь. Девять.
Глаза открыты. В комнате темно, только красный светодиод на зарядке телефона горит, как глаз. Она знала эти ноты. Слышала их три года, каждый день, в 04:04, когда гость просыпался вместе с ней. Но не могла вспомнить, откуда они. Не из головы. Не из квартиры. Не из больницы, где ей сказали, что Илья мёртв.
Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Задержать дыхание.
Тринадцать.
Последняя нота всегда была длиннее остальных. Не заканчивалась — обрывалась, словно кто-то положил палец на струну. И в этой тишине, на долю секунды, ей всегда казалось, что она слышит начало. Первую ноту, которая должна была прийти следующей, чтобы замкнуть круг.
Круга не было. Была лестница, которая вела вниз, в темноту, и не имела первой ступени.
Встать. Пол холодный, дерево — не паркет, она стелила его сама три месяца назад, когда поняла, что не может спать на ламинате. Ламинат шуршит. Она не могла больше выносить шуршания.
На кухне — жёлтый свет, тёплый, включённый специально, чтобы отогнать серый бетон утра. Наушники с активным шумоподавлением, тяжёлые, как шлем водолаза. Нажать кнопку.
Тишина.
Не настоящая. Настоящей тишины не существовало — она знала это лучше, чем кто-либо. Искусственная, шумоподавление, которое гасило внешние звуки, но не могло коснуться того, что было внутри. Гость остался. Но хотя бы мир снаружи перестал давить.
Чайник — старый, со свистком. Электрические она не любила: они начинали работать слишком тихо, и она не слышала, когда вода закипает. Ей нужно было слышать. Ей нужно было знать, что мир вокруг производит звуки, которые она может контролировать.
Свисток начался с низкого гудения. Слушать, как он поднимается, нота за нотой, как гость в её голове, только наоборот — снаружи внутрь. Закрыть глаза. На секунду представить, что это не чайник. Что это кто-то поёт. Женский голос. Фальшивый. На полтона ниже, чем должен быть.
Глаза открылись резко.
Откуда она это знала?
И тут же — другое. Не звук. Не голос. Картинка. Зимняя, резкая, как удар. Лёд на реке, серый, с трещинами. Рука в варежке. Маленькая. Детская. И чувство — не страх, не холод, а что-то другое. Тяжесть в ладони. Словно она что-то толкнула. И оно упало.
Она зажмурилась. Открыла глаза. Картинка исчезла. Остался только чайник, свистящий на огне, и гость в её голове, который отсчитывал ноты.
Она не стала вспоминать, что это было. Не могла. Не хотела. Налила воду в кружку. Лимон разъедал язык. Это было реально.