Утро было сухое и уже тёплое — из тех октябрьских утр, когда бабье лето ещё держится и уходить не собирается. В восемь дом опустел: Агния и мальчишки уехали — кто в школу, кто в садик, — за ними закрылась калитка, и в доме стало так тихо, что я слышал, как гудит холодильник на кухне двумя этажами ниже и как тикают часы в коридоре.
Я сидел в кабинете на четвёртом, мансардном этаже, и ждал.
Это была её фантазия. Не моя — её. Она сказала об этом месяц назад, ночью, когда мы лежали в темноте и говорили о том, о чём говорят только в темноте. «Я хочу, чтобы ты меня привязал. По-настоящему. Чтобы я не могла двинуться ни на миллиметр». Я тогда переспросил — серьёзно ли. Она сказала: «Я думаю об этом, когда ты во мне. Каждый раз». И я понял, что это не каприз и не игра в слова.
Мы обсуждали это неделю. За завтраком, когда дети уже убежали, — тихо, полушёпотом, хотя никто не мог нас услышать. Она боялась одного: «А вдруг мне понравится слишком сильно». Я боялся другого: «А вдруг тебе будет больно, а ты не скажешь». Мы договорились о слове. Договорились, что я буду смотреть ей в лицо всю дорогу. Договорились, что если что-то пойдёт не так — я развяжу за десять секунд, и мы просто пойдём пить кофе.
И вот утро настало.
Дверь открылась без стука. Вика стояла в проёме — в халате, босиком, с распущенными волосами. В одной руке она держала чёрное виниловое покрывало, свёрнутое в рулон, в другой — моток красных верёвок.
Я узнал эти верёвки. Мы купили их давным-давно, в самом начале наших игр, — хлопковые, мягкие, красные, — и они так и пролежали нетронутыми в нижнем ящике комода, потому что тогда нам хватило смелости только на то, чтобы их купить.
— Я готова, — сказала она.
— Ты уверена? — спросил я, хотя ответ знал.
— Я думала об этом две недели, — сказала она. — Каждый вечер, когда ты уже засыпал. Я больше не хочу думать. Я хочу попробовать.
В кабинете было очень тепло — я с вечера включил обогреватель и не выключал, чтобы кресло прогрелось. Большое массажное кресло из красной кожи стояло в углу, в зоне библиотеки, между стеллажами. Потолочные светильники были настроены так, что светили на него со всех сторон — чтобы удобно было читать, — и в этом ровном, мягком свете кожа лоснилась, как живая.
Она вошла и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок — тихо, почти неслышно, но в этой тишине звук был как выстрел. Вика положила покрывало на кресло, верёвки рядом и посмотрела на меня.
— Правила помнишь? — спросил я.
— «Стоп» — значит стоп. Сразу. Без вопросов.
— И ещё одно. Ты можешь передумать в любой момент. Даже когда всё уже будет затянуто. Даже когда я буду внутри. Скажешь — и я развяжу.
— Я знаю, — сказала она. — Поэтому и пришла.
Она развязала пояс халата.
Халат упал на пол, и у меня пересохло во рту.
Под ним было бельё. Чёрное — тонкое, как паутина, — и оно ничего не скрывало, а только подчёркивало. Чёрные чулки с кружевной резинкой на бёдрах. Чёрные трусики с разрезом — не с завязками, а именно с разрезом, аккуратной щелью спереди, из которой выглядывала полоска гладко выбритой кожи. Лифчик был почти символический: чашечки прикрывали только нижнюю половину груди, а сосочки — тёмные, уже набухшие — оставались снаружи, и от утреннего тепла они стояли.
Она знала, что я смотрю. Она стояла и позволяла смотреть — и от этого её дыхание уже сбивалось.
— Иди сюда, — сказал я.
Она подошла. Я взял покрывало и расстелил его на кресле — чёрный винил блеснул на красной коже, как масляное пятно. Потом взял её за руку и подвёл.
— Садись.
Она села. Винил под ней тихо скрипнул, и она вдруг выдохнула — коротко, удивлённо.
— Тёплое, — сказала она. — Кресло тёплое.
— Я включил обогреватель с вечера. Чтобы тебе было комфортно.
Она посмотрела на меня так, что у меня сжалось в груди. Вот за это я её и люблю — за то, что она замечает такие вещи.
Потом я взял первую верёвку.
— Сначала ноги, — сказал я. — Если начнём с рук, ты будешь нервничать. А так ты будешь видеть, что я делаю.
Она кивнула. Я взял её правую ногу и положил на подлокотник — так, чтобы колено было согнуто, а стопа свисала. Красный хлопок обхватил бедро у самого колена, прошёл под подлокотником и затянулся. Я потянул — туго, но не до онемения. Проверил пальцем, проходит ли под верёвкой.
— Нормально?
— Нормально.
Левая нога легла так же. И вот тогда я увидел.
Она сидела с широко разведёнными коленями, и разрез на трусиках разошёлся. Киска раскрылась — сама, без всякого усилия с моей стороны, — и моему взгляду открылись её губки. Розовые. Уже явно набухшие от возбуждения, припухшие, влажные, они блестели в свете ламп, и между ними, в самой глубине, виднелась та самая дырочка — маленькая, тёмная, уже подрагивающая.
Я смотрел и не мог оторваться. Она была мокрая. Мокрая настолько, что влага уже выступила за пределы губок и блестела на внутренней стороне бёдер, на чёрном кружеве чулок.
— Ты смотришь, — сказала она тихо.
— Смотрю.
— И тебе нравится.
— Очень.
Она выдохнула и откинула голову на спинку. Я видел, как у неё ходит грудь, как напряглись сосочки, как она непроизвольно подалась бёдрами вперёд — насколько позволяли верёвки. Насколько не позволяли.
— Руки.
Она подняла руки. Я завёл их назад, за спинку кресла, и соединил запястья одной верёвкой. Проверил — не перетянуто, кровь идёт. Потом притянул ещё одну через грудь, под грудками, к спинке. Не для того, чтобы держать — она и так не могла двинуться. Для того, чтобы она чувствовала, что держат.
— Всё, — сказал я. — Ты зафиксирована.
Она дёрнулась — один раз, коротко, проверяя. Кресло скрипнуло, верёвки натянулись и держали. Она дёрнулась ещё раз, сильнее, и вдруг выдохнула так, будто всё это время не дышала.
— Ох, — сказала она. — Олег. Я не могу двинуться.
— Не можешь.
— Совсем.
— Совсем.
И тут я увидел, что с ней происходит. Она не боялась. Она заводилась. С каждым рывком, с каждым натяжением верёвок её дыхание становилось чаще, а на щеках выступал румянец. Она смотрела на меня, и в глазах у неё было столько желания, что мне стало жарко.
— Олег, — сказала она. — Я вся горю. Я не могу... я не могу это остановить.
— И не надо.
— Я хочу тебя. Прямо сейчас. Я не могу ждать.
Я не торопился. Я сел на стул напротив, в двух шагах, и просто смотрел.
— Ты знаешь, что ты сейчас делаешь? — спросил я.
— Смотрю на тебя.
— Ты меня рассматриваешь.
— Да.
— И тебе это нравится.
— Мне это не просто нравится, — сказала она, и голос у неё сорвался. — У меня там всё течёт. Я чувствую, как течёт. Олег, я не могу так сидеть.
— Можешь. Ты уже сидишь.
Она застонала — от досады, от желания, от всего сразу — и попыталась свести ноги. Верёвки не дали. Она попыталась ещё раз, и ещё, и с каждым разом её дыхание становилось всё более рваным.
— Пожалуйста, — сказала она. — Не тяни.
— Я и не тяну. Я смотрю.
Я встал, подошёл, опустился перед ней на колени. Пол был холодный, но мне было всё равно. Я положил ладони ей на бёдра — просто положил, ничего больше, — и почувствовал, как она вздрогнула и как под моими ладонями ходят мышцы.
— Скажи мне, чего ты хочешь.
— Ты знаешь.
— Скажи.
Она помолчала. Потом сказала, тихо, глядя мне в глаза:
— Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Рукой. Глубоко. Я хочу почувствовать в своей дырочке максимальную наполненность. Всю твою ладонь. Целиком.
Я кивнул. Взял с пола бутылку, согрел смазку в ладони — она не любила холодное — и провёл пальцами по её губам, медленно, сверху вниз, раздвигая. Она была мокрая. Мокрая настолько, что смазка была почти не нужна, но я всё равно нанёс — щедро, не жалея, потому что знал, что будет дальше.
Один палец вошёл легко. Она выдохнула и подалась навстречу — насколько могла, на сантиметр, на два.
— Ещё, — сказала она.
Два. Я двигался медленно, глубоко, чувствуя, как она раскрывается, как обхватывает. Три — и она застонала, запрокинув голову, и верёвки натянулись, когда она попыталась свести ноги и не смогла.
— Не могу, — выдохнула она. — Я не могу их свести. Олег, я не могу...
— И не надо.
Четыре. Я сложил пальцы, вошёл до основания и почувствовал, как она сжалась вокруг них — сильно, судорожно. Большой палец лёг снаружи, на клитор, и она вскрикнула — громко, на весь дом, — и я понял, что можно. Никого нет. Никто не услышит.
— Кричи, — сказал я. — Дома никого.
И она закричала.
Я снова набрал смазки. Много. Больше, чем нужно, — так, чтобы текло по запястью. Я посмотрел на неё.
— Смотри на меня, — сказал я. — Не закрывай глаза. Если будет больно — скажешь. Если будет слишком — скажешь. Поняла?
— Поняла.
— Скажи.
— Я скажу. Олег, пожалуйста. Я хочу. Я так хочу.
Я собрал пальцы в конус — большой внутрь, к ладони, — и приставил к её входу. Она была раскрыта, растянута, готова. Я нажал — мягко, без рывка, — и почувствовал, как её тело сопротивляется и одновременно тянет внутрь.
— Дыши, — сказал я. — На выдохе.
Она выдохнула. Я вошёл.
Сначала костяшки. Потом вся ладонь — медленно, миллиметр за миллиметром, — и я смотрел ей в лицо, ловил каждое движение, готовый остановиться в любой момент. Её глаза расширились. Рот приоткрылся. Она не кричала — она вообще не издавала ни звука, и это было страшнее любого крика.
— Стоп? — спросил я.
Она мотнула головой. Один раз. И прошептала:
— Глубже.
Я вошёл до запястья.
Она была вокруг меня вся — горячая, пульсирующая, живая. Я чувствовал её изнутри так, как не чувствовал никогда: каждую складку, каждое сокращение, каждую волну, которая накатывала и отступала. Я не двигал рукой. Я просто был там, и этого было достаточно.
— Олег, — сказала она. Голос был чужой, высокий, ломающийся. — Олег, я сейчас...
— Давай.
— Я не могу... я...
— Давай, малышка. Я держу.
И она кончила.
Я почувствовал это раньше, чем увидел: её тело сжалось вокруг моей руки так, что я на секунду испугался, что не вытащу. А потом она начала двигаться. Сама. Верёвки держали её ноги и руки, но бёдра у неё оставались свободны — и она насаживалась на мою руку, подаваясь вперёд, насколько могла, и снова назад, и снова вперёд, трахая себя моей ладонью, как будто это была не моя рука, а её собственная, и она не могла остановиться.
Она выгнулась в кресле — насколько позволяли верёвки, — и из неё ударило, обильно, горячо, мне на руку, на живот, на винил. Она закричала — уже не сдерживаясь, — и я услышал, как дребезжит что-то на столе.
Волна шла за волной. Я держал руку неподвижно и смотрел, как она бьётся в верёвках, как трясутся её бёдра, как пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Второй раз. Третий. Чавкающие звуки наполнили весь дом — я слышал, как они отскакивают от стен кабинета, уходят в коридор, как будто весь дом был наполнен ею. Она уже не кричала — она всхлипывала, и по щекам текло, и я не понимал, слёзы это или просто слишком много всего сразу.
— Хватит, — прошептала она наконец. — Хватит, Олег. Пожалуйста.
Я вышел — медленно, осторожно, — и она обмякла в кресле, как тряпичная.
И вот тогда я увидел.
Её дырочка осталась открытой. Раскрасневшаяся — не розовая, а тёмно-красная, как будто изнутри её подсветили, — она медленно, импульсивно сжималась, пытаясь закрыться, и не могла. Каждое сокращение было видно: она пульсировала, как отдельное живое существо, и с каждым толчком из неё выступала капелька влаги. Края губок были припухшие, растянутые, блестящие, и в этом было что-то одновременно развратное и невероятно красивое — как будто я только что увидел её изнутри, всю, без защиты, и она позволяла мне это видеть.
Я смотрел, не отрываясь. Она дышала тяжело, и её живот ходил, и она тоже смотрела — вниз, на себя, — и, кажется, не могла поверить, что это её тело.
А под креслом уже была лужа.
Огромная, блестящая, она расползлась по паркету, затекла под ножки, и в ней отражались потолочные лампы — четыре дрожащих пятна света. Смазка смешалась с её соком, и всё это стекало по винилу, капало с края покрывала, собиралось в тёмное пятно на полу и медленно растекалось дальше, к стеллажам. Я смотрел на эту лужу и понимал, что убираться придётся мне.
— Олег, — сказала она. — Что ты со мной сделал.
— То, что ты просила.
— Я не знала, что это будет так... — она поискала слово. — Так красиво.
Я развязал верёвки — сначала грудь, потом руки, потом ноги. Она не двигалась. Я взял её на руки, прямо вместе с покрывалом, и перенёс на диван — тот, что стоял у стены, подальше от лужи, где было сухо. Положил, накрыл пледом, который всегда лежал на спинке, и сел рядом.
Она уткнулась мне в шею, и я почувствовал, как она дрожит.
— Ты как? — спросил я.
Она не ответила сразу. Потом сказала, глухо, мне в плечо:
— Я не знала, что так бывает.
— Плохо?
Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза были красные, мокрые, и в них было столько всего, что я не смог бы назвать это одним словом.
— Я думала, что я сломаюсь, — сказала она. — Что это будет слишком. А я не сломалась. Я просто... — она поискала слово и не нашла. — Я просто была вся твоя. Целиком. Ни одного миллиметра, который был бы не твой.
Я прижал её крепче. Потом начал гладить её по голове — медленно, по волосам, от макушки к затылку, — и целовать её лицо. Миллион поцелуев: в лоб, в закрытые глаза, в нос, в щёки, в уголки губ, в подбородок. Она улыбалась с закрытыми глазами и подставляла лицо, как кошка.
— Ты была очень смелая, — сказал я.
— Я была очень мокрая, — сказала она и фыркнула, и это было так неожиданно, что я рассмеялся, и она тоже, и мы лежали на диване, под пледом, и смеялись, как дети.
Потом она посмотрела на кресло.
— Мы это повторим?
— Когда захочешь.
— Завтра?
— Вика.
— Что? — она невинно хлопнула ресницами. — Я просто спросила.
— Только в следующий раз привяжи меня к кровати, — сказала она, уже сонно. — У кресла очень неудобная спинка.
— Учту.
— И ещё... — она зевнула. — Купи новую смазку. Этой осталось на донышке.
— Учту.
Она уснула у меня на плече, под пледом, а я сидел и смотрел на лужу под креслом, в которой отражались лампы, и думал, что убираться всё равно придётся мне.