Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Освобождение от физкультуры 2: Без Халата

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Среда наступила быстрее, чем Аня боялась.

Она шла по коридору спортивного корпуса и считала двери. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, стали ледяными, несмотря на тёплый свитер. После того первого раза в кабинете она два дня не могла смотреть на себя в зеркало. Во рту всё ещё стоял его вкус — горьковатый, солёный, обжигающий горло, — а на груди, там, где её сжимал утягивающий лифчик, до сих пор горели красные полосы, будто клеймо.

Без лифчика она чувствовала себя голой ещё до того, как разделась. Свитер был мягкий, но даже его прикосновение к соскам заставляло её вздрагивать. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым колыханием — она ненавидела это, но не могла перестать чувствовать. Соски тёрлись о ткань, и от каждого прикосновения по телу пробегала дрожь, которая не имела ничего общего с холодом.

Она остановилась перед знакомой дверью. Перевела дыхание. Ладонь сама легла на живот, сжала мягкую складку поверх джинсов. Она знала, что произойдёт. Знала — и всё равно пришла.

«Это просто занятия, — сказала она себе. — Он врач. Он сказал, что это для моего же блага. Так надо».

Но где-то глубоко внутри, под слоями самооправданий, пульсировало другое: «Ты знала, зачем сюда шла» .

Постучала.

— Войдите.

Голос — низкий, ровный. Тот самый. От него у Ани подкосились ноги, и она на секунду зажмурилась, как перед прыжком в холодную воду. Потом толкнула дверь.

Кабинет был прежним: стол, заваленный бумагами, кушетка у стены, шкаф с медицинскими картами. Но что-то изменилось. Воздух. Он был плотнее, тяжелее, пропитанный запахом табака и дешёвого одеколона — и ещё чем-то, что Аня не могла назвать, но от чего низ живота тут же отозвался тупой пульсацией.

Виктор Степанович сидел за столом, в своём белом накрахмаленном халате, застёгнутом на все пуговицы. Он не поднял головы, когда она вошла, — просто продолжал писать, и скрип пера заполнял тишину.

Аня остановилась посреди кабинета, не зная, куда деть руки. Свитер внезапно стал слишком тёплым, джинсы — слишком тесными. Она одёрнула рукава до самых пальцев и сжалась, будто это могло сделать её меньше.

— Здравствуйте, — выдавила она.

Он не ответил. Дописал строчку, перевернул страницу. Аня переступила с ноги на ногу.

— Раздевайтесь, — сказал он наконец, не глядя на неё.

Внутри всё оборвалось.

— Профессор... я думала, что сначала вы объясните...

— Объясню, — перебил он. — После того как вы разденетесь. Полностью. Это часть занятия.

Аня стояла как вкопанная. Мысли заметались: нельзя, это неправильно, она должна уйти, просто повернуться и выйти. Но ноги не слушались. А голос в голове — тихий, предательский — уже шептал: «Ты знала, зачем сюда шла» .

— Я жду, — произнёс Виктор Степанович, откладывая ручку.

Он поднял голову и посмотрел на неё. Маленькие серые глаза уставились в упор — без нетерпения, без злости, с той же профессиональной скукой, что и в прошлый раз. И от этого стало ещё страшнее.

Аня сглотнула. Пальцы сами стянули свитер через голову. Она аккуратно сложила его на стул, стараясь не думать о том, что осталась перед ним в одних джинсах, с тяжёлой, свободно висящей грудью. Соски мгновенно сморщились и отвердели — то ли от холодного воздуха, то ли от его взгляда.

Джинсы она расстегнула медленно, будто оттягивая неизбежное. Стянула, переступая с ноги на ногу. Осталась в белых простых трусиках — тех самых, с маленьким бантиком спереди.

— Трусики тоже, — бросил он.

Аня замерла.

— Это обязательно? — прошептала она.

— Обязательно, — ответил он, всё так же не повышая голоса. — Мне нужно видеть, как работают мышцы. Ничего не должно мешать движению.

Она не сразу смогла пошевелиться. Потом, не поднимая глаз, спустила трусики и перешагнула через них. Теперь она стояла перед ним совершенно голая. Одна рука тут же метнулась к груди, вторая — к лобку.

— Руки опустите, — скомандовал он. — И встаньте прямо.

Аня медлила. Он посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом, и что-то дрогнуло в уголке его рта.

— В прошлый раз вы были смелее.

Эта фраза ударила хлеще, чем любое прикосновение. Аня вспыхнула до корней волос и медленно опустила руки.

Теперь она стояла перед ним полностью обнажённая: тяжёлая грудь с широкими тёмными ареолами, мягкий, чуть выступающий животик, округлые бёдра и маленький треугольник волос внизу. Она чувствовала его взгляд на себе — на груди, на животе, на бёдрах, — и от этого по коже бежали мурашки.

«Он смотрит на меня, — подумала она. — Как тогда. Как Олег».

Эта мысль вспыхнула и погасла, но оставила после себя тёмный, горячий след. Аня закусила губу, чтобы не застонать.

Виктор Степанович встал. Обошёл её по кругу, как в прошлый раз, но теперь ближе, и Аня слышала его дыхание — ровное, спокойное, совсем не сбившееся. От него пахло табаком и дешёвым одеколоном, и этот запах обволакивал, давил, как и его взгляд.

— Начнём с взвешивания, — сказал он.

Он подошёл к углу кабинета, где стояли весы. Аня послушно пошла за ним, чувствуя, как грудь тяжело колышется при каждом шаге. Она не знала, куда деть взгляд, и уставилась в пол.

— Сюда.

Аня встала на весы. Холодный металл обжёг ступни. Виктор Степанович наклонился, посмотрел на стрелку, что-то записал в блокнот.

— Шестьдесят девять, — произнёс он. — Для вашего роста — верхняя граница нормы.

Он выпрямился, взял сантиметровую ленту со стола.

— Руки в стороны.

Аня подчинилась. Он подошёл сзади, обхватил её лентой под грудью, затянул. Лента впилась в кожу, и Аня вздрогнула.

— Восемьдесят пять, — объявил он, записывая. — Теперь по самой выступающей точке.

Он переместил ленту выше, по соскам. Аня почувствовала, как тонкая полоска сжала соски, и едва сдержала всхлип. Его пальцы при этом едва касались её груди — но и этого было достаточно, чтобы соски сжались ещё сильнее.

— Девяносто шесть, — сказал он. — Хорошо. Теперь талия.

Он опустил ленту на талию. Аня стояла, не дыша. Ей казалось, что сантиметр сжал её внутренности, выдавив наружу весь воздух.

— Семьдесят два.

Потом — бёдра. Лента легла на самые выступающие точки ягодиц. Виктор Степанович не спешил: поправил ленту, провёл ладонью по ягодице, будто разглаживая несуществующую складку. Аня закусила губу.

— Сто три, — подытожил он. — Всё портите, конечно, но у вас есть то, с чем можно работать. Формы от природы хорошие, но заплывают жирком. Особенно тут.

Он несильно шлёпнул её по ягодице — короткий, сухой звук. Аня вздрогнула всем телом.

— Это не наказание, — сказал он спокойно. — Это проверка тонуса. Расслабьтесь.

Аня не могла расслабиться. Её тело звенело, как натянутая струна. Грудь заочно ныла, соски тёрлись о воздух, между ног предательски теплело. Она сжимала колени, но это не помогало.

«Я грязная, — подумала она. — Я стою голая перед чужим мужчиной и возбуждаюсь. Я заслужила это».

Аня скосила глаза вниз, на его руки. Широкие, с толстыми пальцами, с желтизной от табака. Они не дрожали. Ни одна жилка не билась чаще. Он касался её, как врач касается пациента на осмотре, — ровно, спокойно, без единого трепета. И от этого — от его полного спокойствия — её собственное тело показалось ей окончательно, бесповоротно сломанным.

— Приступим к упражнениям, — объявил Виктор Степанович, откладывая блокнот. — Начнём с наклонов.

Он отошёл к кушетке, сел на край, скрестил руки на груди. Аня осталась посреди комнаты.

— Наклоны в стороны. Раз. Два.

Она начала наклоняться — влево, вправо. Грудь при каждом движении качалась, тяжёлая, налившаяся свинцом, и Аня чувствовала, как он смотрит на неё. Она старалась не думать об этом, но мысли путались. Пары, расписание, номера аудиторий — всё вылетело из головы.

— Шире амплитуда, — скомандовал он. — Вот так.

Он встал, подошёл к ней. Ладони легли на её талию, направляя движения. Аня вздрогнула от прикосновения — сухие, горячие пальцы обожгли кожу.

— Теперь вперёд. Достаньте ладонями пол.

Она наклонилась. Тяжёлые полушария качнулись вниз, едва не задев лицо. Виктор Степанович встал сзади, положил ладонь на поясницу, надавил.

— Ниже. Ещё ниже. Вот так.

Аня прогнулась, чувствуя, как растягиваются мышцы спины, как его рука скользит от поясницы к копчику. Она зажмурилась.

— Приседания, — бросил он. — Двадцать раз.

Она присела. Раз. Два. Три. Грудь подпрыгивала при каждом движении, и Аня ловила его взгляд на себе — пристальный, оценивающий. На десятом приседании он остановил её.

— Стоп. Наклонитесь вперёд, ладони на колени.

Она подчинилась. Он подошёл сзади. Сначала Аня почувствовала его ладони на ягодицах — широкие, сильные, с толстыми пальцами. Он сжал их, размял, развёл в стороны. Аня всхлипнула.

— Ягодичные мышцы развиты неплохо, — произнёс он, не прекращая мять. — Но тонус недостаточный. Слишком мягкие.

Его пальцы снова развели ягодицы. Аня стояла, прогнувшись, и чувствовала, как прохладный воздух касается самых интимных мест. Внизу живота уже не просто теплело — там горел пожар.

— Теперь — мостик, — скомандовал он. — Лягте на кушетку, согните ноги, поднимите таз.

Аня выпрямилась, повернулась к кушетке. Легла. Согнула колени, как он сказал, и подняла бёдра вверх. Её промежность оказалась полностью открытой ему — и она знала это, чувствовала его взгляд, но не смела сдвинуть ноги.

— Хорошо. Держите.

Он подошёл ближе. Аня слышала его шаги по полу, чувствовала его присутствие там, между её разведёнными ногами. Потом его ладони легли на её бёдра, поправили положение.

— Таз выше. Вот так.

Он приподнял её бёдра, и его пальцы скользнули по внутренней стороне бедра — вверх, к самой границе. Аня задохнулась. Его рука двинулась дальше, и она почувствовала, как большой палец надавил на клитор.

— Не дёргайтесь, — произнёс он. — Проверяю реакцию.

Аня не могла дышать. Его палец начал двигаться — медленно, круговыми движениями, с той же пугающей методичностью, с какой он делал всё остальное. Внутри неё всё сжалось в тугой узел.

— Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чём просит.

— Тише, — отозвался он. — Это часть занятия. Ваш организм должен научиться работать в правильном режиме.

Он продолжал. Движения стали быстрее, увереннее, и Аня почувствовала, как таз сам подаётся навстречу его руке. Она кусала губы, мотала головой, но тело не слушалось. Оно помнило, как это было тогда, под ремнём, — и сейчас повторяло тот же путь.

«Как тогда, — мелькнуло в голове. — Как у Олега».

— Не сдерживайтесь, — произнёс он, не останавливаясь. — Всё правильно.

Аня выгнулась дугой. Оргазм накрыл её — сокрушительный, позорный, с судорогой в бёдрах и криком, который она не смогла сдержать. Ноги подкосились, и она рухнула на кушетку, хватая ртом воздух.

Виктор Степанович не остановился. Он убрал руку только тогда, когда её тело перестало биться в спазмах, и отошёл к столу. Аня лежала, раскинувшись, мокрая и дрожащая, и не могла пошевелиться.

Он что-то записал в блокнот. Тишина давила.

— Реакция хорошая, — произнёс он наконец, не поднимая головы. — Будем работать дальше.

Аня закрыла глаза. Слёзы текли по вискам, скатывались в волосы. Она слышала своё дыхание — рваное, жалкое, — и ненавидела себя за то, что между ног всё ещё пульсировало, требуя продолжения.

«Он даже не заставил меня, — стучало в висках. — Я сама стояла. Сама наклонялась. Сама позволяла его пальцам. Он не виноват. Это всё я».

— Встаньте, — сказал он. — Занятие окончено.

Она не могла. Он подошёл, взял её за локоть, помог подняться. Аня стояла перед ним, шатаясь, и ловила на себе его спокойный, оценивающий взгляд.

— Теперь о форме, — сказал он, открывая шкаф.

Он вынул оттуда небольшую стопку: юбку, блузку, аккуратно сложенный медицинский халат.

— Будете приходить в этом, — произнёс он, кладя вещи на стул. — Переодеваться заранее. В кабинет должны заходить уже в форме.

Аня смотрела на вещи, не понимая.

— Юбка выше колена, блузка с расстёгнутыми пуговицами, — продолжал он. — Без лифчика. Трусики оставляете. Сверху — халат. Это ваша рабочая форма на время занятий.

Он сделал паузу.

— Как вы будете добираться сюда — ваши проблемы. Меня интересует только то, чтобы в мой кабинет вы заходили уже в этом. Всё ясно?

Аня кивнула, не поднимая глаз.

— Вот и отлично, — сказал он и снова сел за стол. — Одевайтесь. И до следующего раза.

Аня подняла свои вещи. Натянула джинсы, свитер — на голое тело.

— В пятницу, — бросил он, не поднимая головы. — В то же время.

Аня вышла из кабинета. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Тело всё ещё дрожало, а между ног было мокро до самых бёдер. В руке она сжимала выданную форму — юбку, блузку, халат — и не могла поверить, что это теперь её реальность.

Она медленно пошла по коридору, прижимая вещи к груди. Вкус его пальцев, запах кабинета, эхо собственного крика — всё это оставалось с ней, въедалось в кожу, как запах ремня на дне чемодана.

До пятницы было два дня.

И Аня с ужасом понимала, что не может дождаться.

* * *

Пятница началась с дождя.

Аня стояла у окна в туалете спортивного комплекса и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя кривые дорожки. В руках она сжимала пакет с формой, которую выдал Виктор Степанович. Пакет был обычный, серый, ничем не примечательный, но Ане казалось, что сквозь него просвечивает всё: юбка, блузка, халат — и её собственный позор.

Туалет был старый, с пожелтевшим кафелем и вечно капающим краном. Пахло хлоркой и сыростью. Аня зашла в кабинку, повесила пакет на крючок, задвинула щеколду. Пальцы дрожали, когда она расстёгивала джинсы. Свитер полетел на пол, следом — джинсы. Она осталась в одних трусиках в тесной кабинке, и холодный кафель обжигал ступни.

Юбка оказалась короче, чем она ожидала. Тёмно-синяя, из плотной ткани, она заканчивалась чуть выше колена — вроде бы ничего особенного, но Аня, привыкшая к джинсам и балахонам, чувствовала себя в ней почти голой. Ткань пахла новым — чуть химически, как всё, что только что принесли из магазина. Юбка скользила в пальцах, подклад был прохладный. Она натянула юбку, одёрнула, повернулась боком. Подол едва прикрывал верхнюю треть бёдер.

Блузка была белая, обычная, из плотного хлопка, с рядом мелких пуговиц. Аня застегнула её не до конца — как он велел, — оставив три верхние пуговицы расстёгнутыми. Ткань облепила грудь, и в вырезе сразу обозначилась глубокая ложбинка. Без лифчика грудь казалась невыносимо тяжёлой, заметной, будто налилась свинцом. Соски тёрлись о ткань и мгновенно отвердели, проступив двумя тёмными точками сквозь плотный хлопок.

Трусики были единственным, что осталось от прежней Ани.

Сверху — медицинский халат. Белый, длинный, до середины бедра. Аня застегнула его на все пуговицы, запахнула поплотнее, одёрнула. Халат скрывал почти всё.

Она вышла из кабинки и встала перед зеркалом.

Из отражения на неё смотрела чужая девушка. Вроде бы та же Аня: светло-русые волосы, собранные в небрежный пучок, кукольное лицо, большие серо-голубые глаза. Но что-то было не так. Халат сидел слишком свободно, и под ним угадывались очертания груди — тяжёлой, ничем не стянутой. Юбка выглядывала из-под полы, открывая голые колени. А когда Аня повернулась боком, она увидела, как ткань блузки натянулась на груди, обрисовав каждый изгиб.

«Я выгляжу как шлюха, — подумала она. — Нет. Хуже. Как дешёвая шлюха, которая притворяется скромницей».

Она одёрнула халат. Потом ещё раз. Потом запахнула его так, что пуговицы впились в горло.

В коридоре спортивного комплекса было пусто. Аня выскользнула из туалета и пошла, прижимаясь к стене. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым колыханием. Она чувствовала, как соски трутся о блузку, как юбка задирается при ходьбе, как холодный воздух задувает под подол.

Ей казалось, что все смотрят.

Вот прошёл студент с рюкзаком — Аня вжалась в стену, замерла. Он даже не взглянул на неё. Вот две девушки, смеясь, прошли мимо — Аня опустила глаза, сгорбилась. Они не обернулись.

Но страх не уходил. Он пульсировал где-то в солнечном сплетении, сжимал горло, заставлял сердце колотиться так, что его стук отдавался в ушах. Аня шла по коридору, и каждый шаг давался ей с трудом, будто она брела по пояс в воде.

Халат, как ей казалось, распахивался при каждом движении. Она постоянно его запахивала, одёргивала, придерживала у горла. Пальцы стали липкими от пота. Ей казалось, что сквозь белую ткань просвечивает всё: и тёмные ареолы, и торчащие соски, и мокрое пятно на трусиках, которое она чувствовала, но боялась проверить.

«Почему я мокрая? — билось в голове. — Я не должна быть мокрой. Это неправильно.».

Но тело не слушалось. Оно помнило его пальцы, его взгляд, его голос. И оно хотело ещё.

Дверь кабинета. Аня остановилась. Перевела дыхание. Поправила халат, одёрнула юбку, провела ладонью по волосам. Потом постучала.

— Войдите.

Она вошла.

Виктор Степанович сидел за столом, как всегда, в белом халате. Он поднял голову, окинул её взглядом — с головы до ног, задержавшись на груди, на коленях, на том, как она сжимает полы халата.

— Здравствуйте, — выдавила Аня.

— Здравствуйте, — ответил он. — Проходите. Раздевайтесь.

Аня замерла.

— Но... я думала, что форма...

— Форма — для того, чтобы вы привыкали к ней, — перебил он. — А заниматься мы будем голой. Я уже объяснял: мне нужно видеть, как работают мышцы.

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё — спокойно, без нетерпения.

— Снимайте халат. Потом блузку. Потом юбку. Трусики оставьте.

Аня стояла, не шевелясь. Внутри всё кричало: беги, уходи, не смей. Но ноги не слушались. Пальцы сами потянулись к пуговицам халата.

Она расстегнула его медленно, одну пуговицу за другой. Халат соскользнул с плеч, упал на стул. Потом блузка — Аня принялась расстёгивать мелкие пуговицы, одну за другой, чувствуя, как с каждой расстёгнутой петлёй ткань всё свободнее расходится на груди. Наконец блузка распахнулась, и она сняла её, стараясь не думать о том, что грудь осталась полностью открытой. Юбка упала на пол, и она перешагнула через неё.

Теперь она стояла перед ним в одних белых трусиках. Грудь тяжело колыхалась, соски сжались от прохладного воздуха. Аня прикрылась руками, но он покачал головой.

— Руки опустите.

Она опустила.

— Вот так, — произнёс он. — Теперь начнём.

Он встал, подошёл к ней. В руках у него была сантиметровая лента.

— Взвешивание, замеры, — сказал он. — Как в прошлый раз.

Аня встала на весы. Потом он обхватил её лентой — под грудью, по соскам, на талии, на бёдрах. Каждое прикосновение отдавалось внизу живота тупой пульсацией. Она закусывала губу, смотрела в потолок, считала плитки — что угодно, лишь бы не чувствовать.

— Шестьдесят десять восемь, — объявил он. — На триста граммов больше. Это отёчность. Слишком много соли в рационе.

Он записал что-то в блокнот.

— Теперь упражнения. Наклоны.

Аня наклонялась. Влево, вправо, вперёд. Грудь качалась, тяжёлая, налившаяся. Он стоял рядом и смотрел. Иногда поправлял её — ладонь на талии, на пояснице, на ягодицах. Его руки были большие, с толстыми пальцами, жёлтыми от табака, и каждое прикосновение обжигало кожу.

— Приседания.

Она приседала. Он смотрел, как раскрывается её промежность, как натягиваются трусики. На десятом приседании он остановил её.

— Трусики снимайте, — сказал он.

Аня замерла.

— Но вы же сказали...

— Я передумал, — перебил он. — Они мешают. Снимайте.

Она медленно спустила трусики, перешагнула через них. Теперь она была полностью голой. Виктор Степанович окинул её взглядом и удовлетворённо кивнул.

— Продолжаем.

Приседания. Наклоны. Растяжка. «Мостик» на кушетке. Аня выполняла всё, что он говорил, а он стоял рядом и трогал её — открыто, по-хозяйски. Мял грудь, шлёпал по ягодицам, разводил ноги. Говорил, что проверяет «тонус», «реакцию», «работу мышц».

«Он трогает меня, — думала Аня. — И мне это нравится. Я не должна. Но мне нравится».

— Теперь — упражнение на руки, — произнёс он, когда Аня, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, остановилась посреди кабинета.

Она не поняла.

— На колени, — пояснил он.

Аня опустилась. Колени ударились о холодный пол. Виктор Степанович снял халат, стянул штаны, приспустил бельё. Его член оказался на уровне её лица — толстый, вздёрнутый, с набухшими венами. От него пахло мужчиной — густо, терпко, и этот запах ударил Ане в голову, как вино.

— Руками, — сказал он. — Медленно. Смотри на меня.

Аня обхватила его член ладонью. Он был горячий, твёрдый, и она почувствовала, как он пульсирует под пальцами. Она начала двигать рукой — неумело, краснея, отводя взгляд.

— Не так, — сказал он. — Медленнее. Смотри на меня.

Она подняла глаза. Он стоял над ней — огромный, спокойный, хозяин положения. Его взгляд был прикован к её лицу, к её руке, к тому, как она неуверенно двигает ладонью вверх-вниз.

— Вот так, — произнёс он. — Теперь второй рукой — яйца. Осторожно.

Аня подчинилась. Её пальцы коснулись тяжёлой мошонки, поросшей седыми волосами. Она гладила, сжимала, стараясь делать всё так, как он говорил. Стыд душил, но вместе с ним внизу живота разгоралось что-то тёмное, жадное.

«Я делаю это, — подумала она. — Я сама. Он не заставляет. Я хочу».

Аня не видела его лица — взгляд был прикован к её губам, — но слышала, как изменилось его дыхание. Вдох стал глубже, с лёгкой хрипотцой. Потом он положил ладонь ей на затылок — не давил, просто держал, и большой палец медленно поглаживал кожу за ухом, будто успокаивая перепуганного зверя. Аня подняла глаза и увидела, что он смотрит не вниз, а на неё. На её лицо.

Аня ускорилась. Член в её руке набух ещё сильнее, и она почувствовала, как по его телу пробежала короткая дрожь.

— Ты когда-нибудь делала так раньше? — спросил он.

Голос был по-прежнему ровным, но Аня уловила в нём что-то новое.

Она не смогла соврать и просто кивнула.

— Плохо делала, — произнёс он. — Придётся переучивать.

Аня замерла. Он отстранился, оправил штаны, надел халат.

— На сегодня хватит, — произнёс он. — В следующий раз продолжим.

Аня осталась на полу — голая, дрожащая, с горящими щеками. Она не понимала, что произошло. Он не кончил. Он просто остановился. И от этого было ещё унизительнее — как будто её стараний недостаточно, как будто она не заслужила даже его разрядки.

«Я не справилась, — стучало в голове. — Он недоволен. Я плохая».

— Одевайтесь, — бросил он, садясь за стол. — И не забудьте форму. В следующий раз придёте в ней же.

Аня поднялась. Натянула трусики, юбку, блузку. Халат застегнула на все пуговицы, запахнула поплотнее. Она чувствовала его взгляд на себе, но не оборачивалась.

— В понедельник, — сказал он. — В то же время.

Аня вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Тело дрожало, между ног было мокро, а в голове стучало одно: «Он не кончил. Он не кончил. Я не справилась».

И вместе со стыдом — острее, чем стыд, — поднялась обида. Глупая, детская, жгучая.

Она так старалась. Она делала всё, что он говорил. А он просто... убрал.

Аня шмыгнула носом, утёрла губы тыльной стороной ладони и зло подумала: «Ну и что теперь? Объяснений не будет?»

Обида была несправедливой — она сама это понимала. Но оттого не становилась слабее.

Она шла по коридору, прижимаясь к стене, и ненавидела себя за то, что эта мысль ранила сильнее, чем всё остальное.

← К рассказам
Оцените рассказ