— Сержант на патрулировании периметра, — в словах дежурного КПП средних лет слышался профессионализм, безразличие и недосып. — Внеплановая проверка дальнего радиолокационного модуля. Должен вернуться к вечеру.
Я промолчала. Только сцепила пальцы на лямке рюкзака. Муж писал в позапрошлом письме, что пробудет в части весь сегодняшний день.
— Я подожду здесь, на КПП, — отчеканила я.
Дежурный коротко глянул на меня — и снова уставился в монитор:
— Как будто у вас есть выбор. Гостевых помещений у нас нет. Вы первый гражданский здесь за пять лет.
Он снял трубку стационарного телефона, нажал одну кнопку, негромко сказал: «К нам пожаловал гражданский, жена сержанта Васильева. Ждёт мужа на КПП». Выслушал ответ, несколько раз произнёс «так точно» — видимо, отвечал на вопросы, — потом бросил «есть» и повесил трубку.
Я села за небольшой столик в углу — приспособленный, видимо, для обеденных перерывов, — и посмотрела на часы. До вечера оставалось тридцать минут.
Мобильной связи не было.
— --
Спустя час моего пребывания здесь, в помещение со стороны части вошёл статный темноволосый мужчина лет тридцати. На погонах были звёзды — кажется, майор.
Дежурный поднялся, вытянувшись по стойке «смирно», но мужчина почти сразу его осёк:
— Вольно.
Я тоже приподнялась, не зная, положено ли мне вставать.
Увидев меня, он на секунду приподнял брови. Одним незаметным, скользящим движением оглядел с ног до головы — и, кажется, остался доволен. Доволен чем?
— Какую же красоту прятал Васильев, — негромко произнёс он, будто бы себе.
Я не знала, как реагировать, опустилась обратно на стул и промолчала.
Он сел напротив, положив руки на стол:
— Майор Соболев, командир части.
— Алёна.
— Давайте сразу, Алёна. С вашим мужем всё в порядке. Волноваться не о чем.
Я с сомнением кивнула.
— Связь с его группой временно потеряна. Скорее всего, сел аккумулятор в рации. Или метель глушит сигнал. Возврат задерживается.
Я молчала, сильнее сжимая лямку рюкзака.
— Обратно сегодня не уедете, — продолжил он, глядя в окно на сплошную белую стену. — Вездеход пойдёт, только когда погода наладится. Ближайший посёлок — девяносто километров зимником. В минус сорок и по такой пурге вы туда не дойдёте. И я вас не отправлю.
Я понимала: оставить меня в лесу на съедение зверям он не мог. Скорее всего, предложит переждать в части. Решение, нарушающее устав, но самое разумное. Человеческое.
И всё равно внутри царапнуло.
Меня волновал муж. Всё ли с ним хорошо? Севший аккумулятор — ну серьёзно? Как можно было не предусмотреть?
Я подняла глаза на майора.
Он сидел напротив, спокойный, с тяжёлыми руками на столе. Смотрел на меня — уже не в окно. Внимательно, будто оценивая. На секунду взгляд задержался на волосах, скользнул ниже и снова вернулся к лицу.
— Ночевать вам где-то надо, — сказал он уже другим тоном — деловым, будто подводил черту. — Гостевых комнат у нас нет. Вообще. Весь личный состав спит в казарме. Других отапливаемых помещений на объекте нет.
Он выдержал паузу.
— Есть свободная койка. Угловая, нижняя. Занавеситесь простыней — и никто вас не увидит. Приказ я отдам.
Я молчала, переваривая.
Казарма.
Я представила себе это: длинное помещение, ряды коек, взвод мужиков, которые будут лежать в темноте и слушать, как я дышу. И простыня. Тонкая, хлипкая простыня между мной и ними.
Муж писал, что их там двадцать. Двадцать мужиков.
— Устраивайтесь пока, — добавил он мягче. — Место найдёте, вам покажут.
Он чуть заметно улыбнулся. Не мне. Чему-то своему. И от этой улыбки стало неуютно.
— --
— Ваш паспорт, пожалуйста.
В помещении, куда направил майор, находились двое — явно моложе меня. Здесь, по его словам, должны были внести мои данные в список. Для безопасности.
Встретили они меня без особого удивления — видимо, уже были в курсе. Однако это не помешало им смотреть на меня так, будто я сошла с картинки мужского журнала.
Худой солдат — рядовой по званию, противный, в засаленном кителе, — взял из моих рук паспорт, открыл разворот с фотографией и замер в ожидании.
— Диктуй, — сидевший за столом ефрейтор в очках взял ручку, не сводя с меня довольных глаз.
— Васильева Алёна Евгеньевна. Двадцать пять лет. Замужем. Муж: Васильев Сергей.
Ефрейтор оживился:
— Так вы жена нашего сержанта? Вот удача-то.
Я их почти не слышала.
Все мысли были о муже. Как можно было так меня подставить? Почему нельзя было хотя бы письмо оставить? Как вообще можно уйти в наряд, не проверив прогноз погоды?
Я была вне себя. Злость кипела, и вместе с ней — страх. Всё ли с ним хорошо?
И ещё эта улыбка их командира.
Мне вернули паспорт.
— Диктуй следующие данные.
— Волосы каштановые, длинные, прямые. Глаза зелёные...
Ефрейтор записывал, но глаза его были не в бумагах. У меня пересохли губы. Я провела верхней губой по нижней, смачивая их. Даже это не прошло мимо его взгляда.
— Раздевайтесь, Алёна.
— Что?
Ефрейтор смотрел на меня так, будто ничего странного не сказал. Разве что с долей ехидства.
— До нижнего белья. Нужно провести процедуру взвешивания. Понимаете, Алёна, мы тут не делим личный состав на мужчин и женщин. Все едины. Стандартные процедуры.
— Для взвешивания?
— Чтобы ничего не мешало, — добавил он, чуть растягивая слова. — Одежда добавляет вес. Нам нужны точные данные. К тому же сразу после всех процедур вам выдадут форму. В гражданском нельзя передвигаться по территории.
И какие у меня варианты? Послать их к чертям? На КПП ночью холодно спать, даже в куртке. Путь к тёплому помещению и еде лежит через этих двоих.
Я сняла свитер и тёплые джинсы, аккуратно сложила на рядом стоящий стул.
Их взгляды споткнулись.
Длинные стройные ноги в чулках, доходящих до середины бедра. Узкая талия. Чёрное кружево трусиков — полупрозрачных, сквозь которые угадывался тёмный треугольник внизу живота, манящий, аккуратно выбритый. Лифчик плотно облегал грудь третьего размера, соски затвердели от холода и проступали сквозь тонкую ткань. Выше — длинная шея, влажные губы и ярко-зелёные глаза, смотревшие на них растерянно и беззащитно.
По коже побежали мурашки. То ли от холода, то ли от их взглядов — липких, ощутимых почти как прикосновение.
Я надеялась на мизерный шанс, что где-то поблизости найдётся место, где мы с мужем сможем уединиться после долгой разлуки. Потому и надела это бельё. Сюрпризом. Но вокруг, как выяснилось, только лес. И теперь я стояла перед ними — раздетая, в одном кружеве, и они смотрели так, будто перед ними материализовалась женщина, которую можно трахать глазами бесконечно.
Я понимала их шок. Столько времени взаперти, без женского тепла. Без порно, без связи с внешним миром. А тут я — в белье, которое ничего не скрывает, а лишь подчёркивает, пахнущая духами и женским телом, от которого за километр веет чем-то тёплым и запретным.
Рядовой сглотнул. Я видела, как дёрнулся его кадык. Рука его скользнула в карман форменных брюк, и он там, нелепо пытаясь это скрыть, сжимал член — но получалось плохо, слишком заметно.
Ефрейтор сидел неподвижно, только ручка в его пальцах замерла над бумагой. Он смотрел на мои бёдра, на кружево, на то, как чулки обтягивают ноги. Дышал он заметно глубже, чем минуту назад.
Я невольно сжалась, стараясь прикрыться. Но было видно: мысленно они меня уже трахали. Оба. Не по разу.
Я догадывалась, что они хотят выжать из этой ситуации максимум.
Отойдя от оцепенения, рядовой наклонился к ефрейтору и что-то шепнул на ухо. Тот заулыбался, не отводя от меня глаз, и кивнул.
— Алёна, вам также нужно снять лифчик.
— Что? Зачем?
— Нам необходимо замерить параметры. Обхват груди, талии, бёдер. Тоже стандартная процедура. Ничего личного.
— Я могу просто назвать цифры.
— Так не пойдёт. Мне нужно убедиться наверняка. Я не имею права заносить непроверенные данные в журнал. Ну же, снимайте. Это быстро.
— Это что, тоже для точности? Чтобы ничего не мешало?
Он ухмыльнулся:
— Именно.
Чёрт. Наглый юнец.
Я медленно завела руки за спину. От того, что мне для этого пришлось выгнуться, соски пытались вырваться сквозь тонкую ткань ещё настойчивее. Расстегнула застёжку. Лямки соскользнули с плеч. Я успела придержать лифчик рукой, стараясь не открыть грудь их взглядам. Тонкие линии плеч ещё сильнее покрылись мурашками.
Одной рукой я положила бельё на стул. Второй — как могла, прикрывала грудь, чувствуя, как соски, затвердевшие от холода, упираются в ладонь.
Я подняла глаза — в них застыло что-то между стыдом и покорностью.
— Вставайте на весы, Алёна. Не будем тратить ни ваше, ни наше время.
Не опуская рук, я медленно встала на весы. От холода меня чуть потряхивало. Рядовой приблизился, взглянул на цифры и произнёс:
— Пятьдесят килограмм.
— Совсем пёрышко.
Я молчала, чувствуя беспомощность. Всё моё существо вжалось куда-то внутрь, пытаясь отыскать защиту. Я прекрасно понимала, что всё это спектакль, но возразить не могла. Муж учил меня быть сильнее. А что я...
— А теперь пройдите к ростомеру и встаньте спиной к линейке.
Я спустилась с весов и покорно подошла к установке. Забралась на платформу, развернулась, прижалась спиной к линейке и выпрямилась. Поскорее бы всё это закончилось.
Ефрейтор, с предвкушающей улыбкой, дал следующую команду:
— Алёна, опустите руки.
— Ни за что.
Он вздохнул, как режиссёр перед актёром, с которым уже тысячу раз репетировали одну и ту же сцену:
— Это необходимость. Из-за того, что вы держите руки на груди, ваши плечи находятся в неправильном положении, и мы не можем определить ваш точный рост. Это наши должностные обязанности, не переживайте так, мы не сделаем вам больно.
Раздевать невинную девушку и так открыто наслаждаться процессом? Вряд ли это входит в ваши должностные обязанности. А у меня даже возразить нечем.
Я опустила руки.
Упругая грудь легонько дёрнулась. Два выразительных сосочка тут же приковали к себе мужские взгляды. Казалось, они только увидели свет и ещё не познали ничего порочного в этом мире — будто не тронутые никем, их хотелось сорвать. Свет подчёркивал всю натуральность форм.
Рядовой, как по команде, загипнотизированный зрелищем, пошёл выполнять свою работу. Якобы с целью дотянуться до закреплённого сверху бегунка, чтобы его опустить, он встал ко мне почти вплотную — так, что моя грудь оказалась напротив его груди, наклонил голову вверх, поднял руки и одним движением, вставая на носочки, вжался посильнее.
Я почувствовала его член — твёрдый, упирающийся мне в бедро, выше чулок, через ткань форменных брюк. Он делал вид, что занят делом, но каждое движение было продумано так, чтобы я чувствовала его как можно дольше. Вверх-вниз. Он наслаждался.
От него пахло потом, табаком и ещё чем-то тяжёлым, мужским.
В комнате стало тихо. Только его дыхание — частое, сбитое — и моё, замершее.
Я перевела взгляд на ефрейтора. Он не отводил глаз. Смотрел, как рядовой трётся об меня, и довольно улыбался.
Я ничего не могла поделать, кроме как терпеливо ждать, когда всё это закончится. Лишь отвела в сторону зажмуренное лицо, чтобы этот гад невзначай меня не поцеловал. В голове вертелась мысль: либо так, либо в холод. И обида. Обида на мужа, что он всё это допустил.
Наконец, он дёрнул бегунок вниз, опустил его мне на голову и, игнорируя моё испуганное выражение лица, хитро произнёс:
— Извините, бегунок заело. Метр семьдесят пять.
Я выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время почти не дышала. Рядовой отступил, а ефрейтор продолжил:
— Вы молодец, Алёна. Спускайтесь.
Провожаемая взглядами, я шагнула вниз с платформы. Грудь качнулась.
— А теперь параметры тела.
В предвкушении рядовой взял со шкафа измерительную ленту, подошёл ко мне спереди и сел на корточки — так, что мои трусики оказались напротив его лица. Чего? Неужели он решил начать снизу? Он нагло схватил меня руками за бёдра и развернул к себе. Я ойкнула — видимо, во время измерения роста почувствовал отсутствие сопротивления и набрался уверенности. Теперь его глаза смотрели прямо в мой выбритый лобок. Я услышала, как он втягивает носом воздух — жадно, с наслаждением.
Извращенец.
Я машинально подняла руки и скрестила их на груди — то ли чтобы не мешать, то ли в какой-то дурацкой попытке защититься. Словно это могло хоть как-то помочь мне справиться. Я стояла перед ним, как нашкодившая школьница, и это было ещё унизительнее.
Всё это было неприятно: ощущать его руки на своей коже, осознавать, что мною пользуются, чувствовать себя вещью.
Он ещё немного подержал пальцы на бёдрах, сжимая сильнее, чем нужно. На секунду — саму себя не понимая — я качнула тазом вперёд. Сама не знаю зачем. То ли оттого, что затекла спина. То ли оттого, что его пальцы жгли. Он это почувствовал. Дёрнул уголком рта.
Потом отпустил и взялся за ленту: начал раскручивать. Где держать её начало — было совершенно не важно, но он выбрал мою задницу. Мою задницу! Плотно прижав кончик ленты к ягодице, он крепко обхватил её ладонью, а второй рукой начал оборачивать вокруг меня сантиметр за сантиметром, и пальцы его — грязные, с обкусанными ногтями — касались каждого участка моей нежной кожи.
Достигнув второй рукой начала отсчёта, он, не убирая рук, крикнул, не оборачиваясь:
— Бёдра: девяносто два. Но я бы перемерил.
Он посмотрел на меня снизу вверх. Руки его всё ещё лежали на мне — одна на ягодице, там, где сошлась лента, другая – на бедре.
— Не надо, — поспешила я. — Всё правильно.
— Ну ладно, — бросил он и только тогда убрал руки, медленно, с явной неохотой, провёл ладонями по моей коже напоследок и встал.
Неужели он думал, что мне это нравится?
— Теперь грудь.
Он щёлкнул лентой, сматывая её, и жестом показал, чтобы я подняла руки. Я послушно выполнила просьбу, чувствуя, как глупо, наверное, выгляжу со стороны: голая, руки вверх, а этот тип ходит вокруг меня с сантиметром.
Он встал сзади, примерно в половине метра от меня. Велел не поворачиваться.
Инстинкт самосохранения кричал, что нельзя выпускать его из виду. Я попыталась повернуть голову, но в тот же момент ефрейтор, сидящий сбоку, пресёк моё движение:
— Алёна, вас же попросили не двигаться. Будьте добры, не мешайте.
Я замерла.
Сзади послышался тихий звук молнии. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я зажмурилась. Только не это. Только не голым.
Через секунду я почувствовала, как слева по рёбрам медленно, чуть касаясь, проходятся пальцами, спускаясь всё ниже. Мурашки ударили по всему телу и отозвались в пояснице, из-за чего я невольно выгнулась. Я издала тихий звук, похожий на стон. И ненавидела себя за него.
Сзади я слышала частое сбивчивое дыхание.
Я закрыла глаза, пытаясь прогнать всё происходящее как страшный сон, но тело доказывало, что реальность жёстче любого кошмара.
Пальцы остановились на бёдрах, а после пропали.
Я открыла глаза и посмотрела на ефрейтора. Он наблюдал за моим унижением. Как режиссёр за сценой. Внимательно, чтобы каждый актёр верно выполнял свою роль.
Я смотрела на него своими зелёными глазами — и вдруг поняла, что они для него сейчас как разрешающий свет. В них была мольба, была влага, которая вот-вот прольётся слезами, и этот взгляд говорил яснее любых слов. Я сама не знала, откуда это во мне.
Ефрейтор чуть заметно кивнул. Не мне. Тому, кто сзади.
Рядовой не стал мешкать — прижался ко мне вплотную всем телом, придержав за талию, чтобы не упала.
Член. Снова его член. Я чувствую его. Но что-то было не так.
Ткани всё-таки не было.
Голая, горячая кожа прижалась к моим ягодицам — сначала мягко, потом плотнее. Твёрдый, он лёг всей длиной в ложбинку между ними, упираясь головкой в копчик. А следом прижались и яйца — плотно, прямо к самому входу. Скользкий. Я поняла: ему даже не нужна смазка. Он истекал просто от того, что трётся об меня. Я чувствовала каждую жилку внутри этого ствола.
Я дёрнулась, но он будто не заметил, и просто бесцеремонно начал разворачивать ленту передо мной.
Обеими руками он прислонил холодную ленту к груди. Завёл её за спину, переложил оба конца в одну руку и резко скрутил. Лента неприятно впилась в кожу, стянув грудь так, что она напряглась, открываясь взгляду ефрейтора во всей своей красе.
Вторую руку он положил мне на правую грудь. Я увидела, как грязные пальцы тянутся к моему соску. Двумя пальцами сжал его и покрутил — медленно, с нажимом, будто проверяя на прочность. Я почувствовала, как отозвалось внизу живота, как там, где его головка упиралась мне в поясницу, всё сжалось в тугой узел.
Я открыла рот, чтобы возмутиться, чтобы сказать хоть что-то, но в этот момент его пальцы снова сжали сосок — сильнее, и звук застрял у меня в горле. Я только выдохнула — коротко, остро.
Прежде чем я успела собраться с мыслями, он деловым тоном произнёс:
— Так не пойдёт. Нужно, чтобы соски находились ровно под лентой, иначе результаты измерения будут неточными.
Вместо того чтобы поправлять ленту, он всей своей потной ладонью обхватил мою грудь — жадно, целиком, будто взвешивая на руке, — сжал, пропуская плоть между пальцами, и старательно расположил так, чтобы сосок оказался ровно под лентой. Указательным пальцем провёл по нему, проверяя, на месте ли. Потом поменял руки и повторил то же самое с левой грудью — и снова этот жадный захват, это сжимание, будто он пробует меня на ощупь, запоминает, как моя кожа ложится в его ладонь. А я стояла и не могла произнести ни слова. Каждое его прикосновение и движение бёдрами выбивало из меня воздух, лишало воли.
У меня внизу всё заныло. Мне стало трудно стоять. Я чувствовала каждый нерв между ног. Как трусики намокают всё сильнее, как ткань противно липнет к коже. Я чувствовала, как глаза щиплет от подступающих слёз — от бессилия, от унижения, от того, что моё тело предаёт меня с каждым его движением.
— Девяносто один. А теперь талия, — услышала я его голос откуда-то издалека.
Он отпустил грудь, и я перевела дыхание, думая, что самое страшное позади. Но он не отошёл. Он просто переместил ленту ниже, к моей талии, и снова прижался — ещё плотнее, ещё наглее.
Член двигался теперь иначе — не просто лежал, а искал, тыкался, скользил ниже, туда, где трусики уже совсем промокли.
Одной рукой он держал ленту вокруг моей талии, а второй нащупал край трусиков и потянул их в сторону. Я дёрнулась, но он шикнул:
— Не двигайся. Мешает.
Я замерла. Чувствовала, как его пальцы отодвигают мокрую ткань, как холодный воздух касается там, где секунду назад было влажно и горячо от моего собственного тела.
А потом я почувствовала его головку.
Она ткнулась прямо туда — влажная, скользкая, пульсирующая. Раз. Другой. Он водил ею по самому входу, размазывая свою смазку по моей коже, по губам, которые уже давно ждали — или не ждали, я сама не знала.
Он надавил сильнее.
Головка вошла. Совсем чуть-чуть — только самый кончик. Я чувствовала, как растягивает, как пульсирует внутри, как влажно и тесно.
— Ох, — выдохнул он мне в затылок. — Какая ты там...
Я зажмурилась. Слёзы покатились по щекам.
Он двинулся глубже. Медленно, осторожно, будто пробуя. Вошёл почти наполовину и замер. Я чувствовала как внутри всё сжимается вокруг него — непроизвольно, предательски.
— Чёрт. Не кончить бы сразу.
Он двинулся ещё глубже — медленно, до самого конца, пока не упёрся лобком в мои ягодицы.
— Блять, — простонал он.
И начал двигаться.
Сначала медленно. Потом быстрее. С каждым толчком он издавал новые звуки — всхлипы, стоны, сбитое дыхание прямо в мои волосы.
— Да... Ебу эту суку, ебу...
Я вжалась лицом в ладони и чувствовала, как он трахает меня сзади, как лента всё ещё обмотана вокруг талии, как ефрейтор смотрит на нас и улыбается. Я слышала, как хлюпает моя киска. Чувствовала, как по воздуху разносится смесь мужского пота и моей смазки.
Каждое движение отдавалось во мне толчком, каждый толчок выбивал новый всхлип. Я не знала, от чего эти слёзы — от боли, от стыда или от того, что моё тело, дурацкое, неслушающееся тело, отвечало на это так, как не должно было отвечать.
— Узкая... — прохрипел он. — Как тебя муж только...
Он не договорил. Задвигался быстрее, глубже, почти выходя и снова входя до упора.
Я почувствовала, как лента ослабла на талии. Пара его резких движений, и ткань впилась в губы. Он затянул её у меня на затылке, я не успела даже дёрнуться.
— Так тише будет, — прошептал он мне на ухо. — А то слишком сладко стонешь.
В очередной раз он вошёл в меня — глубоко, сильно, и новый всхлип утонул в ткани, прижатой к губам.
Краем глаза я заметила, как ефрейтор встал из-за стола. Я дёрнулась, но рядовой только сильнее надавил на спину.
Ефрейтор подошёл поближе и достал телефон. Я увидела объектив, направленный на меня, и не могла ничего с этим сделать.
Рядовой двигался во мне — быстро, глубоко, ритмично. Каждый толчок отдавался вспышкой в глазах.
Он вошёл в последний раз — сильно, глубоко, до самого конца, вжимаясь в меня всем телом, надавив рукой до хруста в позвоночнике. Я почувствовала, как он пульсирует внутри, как горячо заливает — раз за разом, толчок за толчком, дёргая за ленту, прижатую к моим губам. Яйца вжались в меня — плотно, до конца.
— Да-а-а... — выдохнул он длинно, с наслаждением. — Принимай, блядина...
И замер.
Я стояла, не в силах пошевелиться. Чувствовала, как его сперма медленно вытекает из меня, стекает по бедру. Тёплая, липкая. Чувствовала, как дрожат колени. Чувствовала, как слёзы катятся по щекам — молча, без всхлипов, прижатые к губам лентой.
Он отпустил ленту и отстранился. Лента упала на пол. Я услышала, как застёгивается ширинка.
Ефрейтор хмыкнул, убирая телефон:
— Так и сколько талия?
— Я не смотрел. Напиши шестьдесят. — Он усмехнулся. — Я теперь другие параметры запомнил.
Рядовой кинул на пол военную форму:
— Можешь одеваться.
Я не могла пошевелиться. Я просто стояла и плакала, чувствуя, как оно всё ещё вытекает, как липнет к коже, как дрожь проходит по всему телу.
— И ещё кое-что, Алёна. Подними своё смазливое личико и посмотри сюда.
Я подняла заплаканные глаза и увидела видео на телефоне в руках ефрейтора. На экране — я. Растрёпанные каштановые волосы, голая, с замотанным ртом, которую грубо трахают сзади. Рядовой, заливающийся в экстазе. Мои слёзы. Молчаливые всхлипы в ленту.
Я смотрела на себя со стороны — и не узнавала. И понимала, что это теперь есть. Что это теперь существует без меня.
— Если расскажешь, — ефрейтор убрал телефон в карман, — это видео увидят твой муж, майор, вся часть. И не только они.
Я перевела взгляд на ефрейтора. Он улыбался всё той же улыбкой. Только теперь в ней читалось: «Я же говорил».
Я почувствовала, как ловушка окончательно захлопнулась.