Глава 1. Запретный подарок на совершеннолетие
Елене только что исполнилось восемнадцать. Восемнадцать — и маленький пограничный городок на самом краю страны вдруг стал казаться ей ещё теснее, чем раньше. Серые пятиэтажки, пыльная центральная улица, рынок по субботам и единственное кафе у трассы, где она теперь работала официанткой. Здесь она жила с мамой и отчимом уже пятнадцать лет — с тех пор, как настоящий отец тихо исчез из их жизни, когда ей был всего год. Мама, Ольга, тогда ещё совсем молодая и отчаянная, быстро нашла себе нового мужчину — Сергея, крепкого, молчаливого механика с большими руками и тёплым, по-настоящему отцовским взглядом. Для Елены он стал «папой» с трёх лет: чинил сломанные игрушки, катал на плечах, учил кататься на велосипеде по разбитым дорогам и никогда, ни разу не напомнил, что она ему не родная. Просто любил. По-настоящему.
С мамой у Елены были сложные, но очень близкие отношения. Ольга работала продавщицей в магазине одежды на центральной улице и часто задерживалась допоздна — то инвентаризация, то «срочная отгрузка», то просто желание остаться одной после тяжёлого дня. Она любила дочь fiercely, но по-своему: могла накричать за плохо убранную комнату, а через пять минут уже обнимала и шептала: «Ты у меня красавица, Леночка, только бы не повторила моих ошибок». Между ними всегда витало лёгкое напряжение — Ольга видела в дочери свою молодость и немного завидовала той дерзкой уверенности, с которой Елена шла по жизни. Иногда они могли часами болтать на кухне за чаем, обсуждая парней и «как правильно себя вести», но Елена никогда не рассказывала маме всего. Она чувствовала: мама догадывается, что в ней кипит что-то дикое, но предпочитает закрывать на это глаза. «Лишь бы не залетела раньше времени», — повторяла Ольга. А Елена только улыбалась про себя и думала: «Поздно, мам. Я уже давно не та девочка, за которую ты меня держишь».
Она не поступила в университет. В школе училась из рук вон плохо — не потому что была глупой, а потому что скучала смертельно. Сидела на задней парте, крутила в пальцах прядь тёмных волос, рисовала сердечки в тетради и мечтала о большом городе, где никто не будет знать её как «дочь Ольги из пятого дома». После выпускного решила: год подзаработает, накопит на съёмную квартиру в областном центре и уедет навсегда. Работала официанткой в кафе «У трассы» — с утра до позднего вечера, в короткой чёрной юбке и белой блузке, которую расстёгивала на две пуговицы больше, чем нужно. Водители-дальнобойщики обожали её. Звали «Ленкой-жаркой». Оставляли чаевые пачками, а она улыбалась той самой улыбкой — пухлые губы слегка прикушены, большие карие глаза с длинными ресницами смотрят прямо, чуть озорно, чуть вызывающе, а в уголках губ прячется такая жгучая, почти дерзкая насмешка, от которой у мужиков перехватывало дыхание. Она знала силу своего тела и умело ею играла: лёгкий наклон, чтобы блузка чуть сильнее обтянула грудь, медленный поворот бёдер, когда несла поднос, тихий смех, от которого по коже бежали мурашки. В ней уже тогда горел настоящий огонь — не просто кокетство, а глубокая, животная жгучесть, которая заставляла мужчин оборачиваться и провожать её взглядом до самого выхода.
У неё было идеальное, просто убийственное тело для такой миниатюрной восемнадцатилетней девушки, и она это прекрасно знала — знала каждой клеточкой своей кожи, каждым взглядом мужчин, которые буквально раздевали её глазами на улице. Длинные тёмные волосы, которые она обычно собирала в небрежный, слегка растрёпанный хвост, но иногда распускала, и они тяжёлым, блестящим, шелковистым каскадом падали на плечи, обволакивая спину и грудь, словно приглашая запустить в них пальцы. Большие выразительные карие глаза с длинными густыми ресницами, которые делали взгляд одновременно невинным и уже откровенно порочным — будто она знала все тайны, которые взрослые прячут от детей. Пухлые, всегда слегка прикушенные губы, которые так часто улыбались — то лукаво и дерзко, то застенчиво и маняще, словно обещая что-то запретное. Тонкая, осиной талия, плавно переходящая в широкие, женственные бёдра и самую соблазнительную, вызывающую попку, какую только можно представить — круглую, тугую, упругую, идеально налитую, будто специально созданную для того, чтобы мужские ладони сжимали её до синяков, а взгляд прилипал к ней при каждом шаге. Ножки — тонкие, но сильные и безупречно гладкие, с идеальной линией икр и аккуратными, изящными щиколотками, которые сводили с ума всех парней в городе, особенно когда она ходила по дому в коротких шортиках после душа, и капельки воды ещё блестели на коже. Грудь второго размера — высокая, дерзкая, упругая, с маленькими, чувствительными розовыми сосками, которые всегда предательски твердили под тонкой тканью, особенно когда она волновалась или ловила на себе голодный взгляд. А попка... Боже, эта попка. Она покачивалась при каждом шаге так вызывающе, будто дразнила специально, особенно когда Елена, вернувшись с работы, стягивала юбку прямо в коридоре, оставляя только тонкие кружевные трусики, которые едва прикрывали её гладко выбритую, юную, невероятно сочную киску — тугую, пухлую, всегда блестящую от естественной сладкой влаги, горячую и манящую, словно специально созданную для того, чтобы её хотелось лизать часами.
Их отношения с Сергеем всегда были... особенными. Не просто «отец и дочь». Он был для неё всем: защитой, опорой, тем единственным мужчиной, которого она никогда не знала в своём настоящем отце. Сергей — крепкий сорокапятилетний механик с широкими плечами, сильными руками в вечных мозолях и спокойным, глубоким взглядом тёмных глаз. Молчаливый, но надёжный, как скала. Он никогда не повышал голос, никогда не напоминал, что она не его кровь. Просто любил — тихо, преданно, по-настоящему. А она для него стала светом в их маленькой, тесной двухкомнатной квартире на первом этаже старой пятиэтажки. Квартира была типичной для их городка: крошечная прихожая, где едва помещались два человека, узкая кухня с потрёпанным линолеумом и старым холодильником, который гудел, как трактор, гостиная с потёртым диваном, ковром на стене и большим столом, за которым они собирались по праздникам, и две спальни — одна для родителей, вторая для Елены. Всё было скромно, но чисто и по-домашнему уютно: на подоконниках стояли горшки с геранью, на стенах — семейные фотографии, а в воздухе всегда витал запах маминых пирогов и отцовского табака.
Ольга часто задерживалась на работе, а Сергей приходил домой усталый, но всегда находил силы улыбнуться своей девочке, обнять её за плечи и спросить, как прошёл день.
На её восемнадцатый день рождения они устроили настоящее торжество. С самого утра в квартире пахло свежей выпечкой и мандаринами. Сергей сам накрыл большой стол в гостиной: салаты, холодец, мясо по-французски, бутылки вина и водки, которые он принёс с работы. Пришли соседи, друзья Елены из школы, несколько коллег Ольги. Музыка из старого магнитофона гремела на всю квартиру — кассеты с «Руки Вверх!», которые в этом 2001 году крутили повсюду от Москвы до самых дальних окраин, смех, тосты, танцы в тесной комнате.
Елена была в центре внимания — настоящая королева вечера, от которой невозможно было отвести взгляд. На ней было короткое белоснежное платье, которое сидело на ней как вторая, почти прозрачная кожа. Тонкая, обтягивающая ткань безжалостно подчёркивала каждую соблазнительную линию её молодого тела: высоко поднимала упругую грудь второго размера, глубоко вырезая декольте и открывая соблазнительную ложбинку между дерзкими, налитыми полушариями, а тонкие бретельки то и дело сползали с плеч, словно нарочно дразня. Платье было настолько коротким, что едва прикрывало верхнюю треть бёдер — при каждом движении, повороте или особенно когда она танцевала, подол предательски задирался вверх, открывая гладкую загорелую кожу бёдер и нижний край её тугой, круглой попки, которая вызывающе покачивалась и натягивала ткань. Белый цвет контрастировал с её загорелой кожей, а тонкий материал так плотно облеплял тело, что сквозь него слегка проступали контуры маленьких розовых сосков, когда они твердили от возбуждения и внимания окружающих. Длинные тёмные волосы она распустила, и они тяжёлым блестящим каскадом падали на спину и плечи, а глаза блестели от счастья, первого в жизни шампанского и того скрытого, жгучего огонька, который уже давно горел в ней.
Сергей весь вечер не сводил с неё глаз — не как отец, а как мужчина, который вдруг увидел в своей девочке взрослую, невероятно сексуальную женщину. Он поднимал тосты «за мою красавицу», обнимал её за талию чуть дольше, чем нужно, и она чувствовала, как его горячая ладонь прожигает тонкую ткань платья. Весь вечер в голове у Сергея крутилась одна мысль: «Сегодня. Она уже совершеннолетняя. Если не сейчас, то когда? Я больше не выдержу». Ольга смеялась громче обычного, много пила, танцевала с соседями, а потом, ближе к полуночи, совсем разомлела и уснула прямо на диване в нарядном платье, свернувшись калачиком под пледом. Гости постепенно начали расходиться — кто-то вызвал такси, кто-то пошёл пешком по тёмной улице. Квартира опустела. Остались только они трое — и тишина, нарушаемая только тихим храпом Ольги.
Елена стояла на кухне у окна, глядя на тёмный двор. После того, как гости наконец разошлись — Ольга, выпившая больше всех, проводила последних соседей до двери, обнимаясь и смеясь, а потом, совсем разомлев от вина, рухнула на диван в гостиной и мгновенно уснула, свернувшись калачиком под пледом, — Елена решила переодеться. Белое обтягивающее платье после целого вечера танцев, тостов и жарких взглядов стало невыносимо тесным и горячим, поэтому она быстро сбросила его в своей комнате и накинула короткий шёлковый халатик, который подарила мама. Тонкая, скользкая ткань едва прикрывала бёдра, волосы распущены, щёки горели от вина и возбуждения. Она чувствовала себя взрослой, желанной, немного пьяной и очень живой. Внутри неё всё трепетало: «Папа сегодня смотрел на меня совсем не как раньше... и мне это нравится. Я хочу, чтобы он смотрел. Я уже не маленькая девочка».
Сергей подошёл сзади почти бесшумно, хотя сердце колотилось у него в груди так громко, что казалось, она должна была услышать. Год он боролся с собой, убеждая себя, что это просто отцовская любовь, но сегодня вино, её белое платье и те взгляды, которыми она отвечала ему весь вечер, окончательно сломали последний барьер. Его большие, тёплые, сильные руки — те самые руки, которые когда-то качали её на качелях и чинили сломанные игрушки — легли ей на талию уверенно, но невероятно нежно, словно боялись, что она может исчезнуть или оттолкнуть его. Пальцы слегка дрожали от напряжения, от вина и от того дикого, годами копившегося желания, которое он больше не мог в себе удерживать.
Елена вздрогнула, но не отстранилась. Сердце заколотилось ещё сильнее: «Это папочка... но его руки... они такие горячие. Я не хочу, чтобы он убирал их».
Сергей не стал ждать. Он притянул её ближе, одной рукой властно обхватил затылок, запустив пальцы в тяжёлые тёмные волосы, а второй крепче сжал талию, прижимая её юное тело к себе так сильно, что она почувствовала, как его твёрдый, горячий член упёрся ей в живот через тонкую ткань брюк. Наклонился и впился в её пухлые губы уже не робко, а жадно, почти грубо — поцелуй сразу стал глубоким, мокрым и непристойно страстным. Его горячие, требовательные губы властно раскрыли её рот, язык настойчиво ворвался внутрь, обвил её язык и начал трахать его — медленно, глубоко, ритмично, с влажным чавканьем, словно он уже ебал её рот. Он учил её по-настоящему, жёстко и бесстыдно, как взрослую женщину. Жадно втягивал её язык целиком в свой горячий рот и сосал его глубоко, сильно, с влажным чавканьем, словно трахал её рот своим языком. То медленно и похотливо кружил вокруг него горячим, скользким кончиком, дразня и заставляя её дрожать, то резко и глубоко проникал дальше, имитируя грубые толчки члена, заполняя её слюной до самого горла. То слегка покусывал её пухлую нижнюю губу зубами, то полностью заливал её рот своей густой, горячей слюной, заставляя слюни стекать по её подбородку грязными, блестящими дорожками и капать на грудь.
Поцелуй был грязным, животным, непристойным — полным многолетнего, запретного голода, который Сергей больше не мог сдерживать. Он стонал ей прямо в рот низко и хрипло, тяжело дыша, почти рыча, его пальцы впивались в её тонкую талию так сильно и жадно, что на нежной коже точно останутся синяки от его ладоней. Елена чувствовала, как его твёрдый, пульсирующий член упирается ей в живот, и это сводило её с ума ещё сильнее.
Елена сначала замерла от шока, но уже через секунду её тело предательски отреагировало: между ног мгновенно стало горячо и невыносимо мокро, киска пульсировала и набухла, трусики промокли насквозь. Она ответила — сначала неумело, а потом жадно, отчаянно, копируя каждое его движение, сама всасывая его язык, позволяя ему ебать свой рот. «Это мой папочка... он целует меня так грязно... так нельзя, это грех, это ужасно... но боже, как же мне хорошо... я теку... я никогда не чувствовала ничего подобного... я хочу, чтобы он не останавливался... хочу, чтобы он взял меня всю», — билось у неё в голове горячим, стыдным вихрем, пока она сама прижималась к нему всем телом, тёрлась грудью о его грудь и тихо, жалобно стонала ему в губы.
Он оторвался от её губ лишь на мгновение, тяжело дыша, с густой, прозрачной ниточкой слюны, тянущейся между их припухшими, блестящими от поцелуя ртами, и хрипло прошептал, глядя ей прямо в глаза полным безумного, почти животного желания взглядом.
Не дожидаясь ответа, он медленно, почти благоговейно опустился на колени прямо на кухонном линолеуме — прямо перед своей девочкой, которую вырастил с трёх лет. Руки скользнули ниже, по бёдрам, разворачивая её лицом к себе. Поднял одну её стройную ножку и осторожно поставил на табуретку, полностью открывая доступ. Халатик сам собой распахнулся, обнажив её молодое тело. Сергей дрожащими пальцами отодвинул в сторону тонкие кружевные трусики, чувствуя, как его собственный член болезненно упирается в ткань брюк.
И впервые в жизни прижался горячими, жадными, но всё ещё трепетными губами к её гладкой, уже обильно мокрой от волнения киске.
Это было как взрыв. Его язык — горячий, влажный, умелый — медленно, почти благоговейно прошёлся по всей длине её щели, собирая первые сладкие, юные капли её соков, обвёл набухший, пульсирующий клитор и начал жадно кружить вокруг него быстрыми, дразнящими движениями, то прижимаясь плоско, то легко покусывая губами. Он нырнул глубже, проникая внутрь горячим, упругим кончиком языка, трахая её маленькими, ритмичными толчками, а потом снова вернулся к клитору, посасывая его жадно и сильно, словно хотел высосать из неё всё удовольствие до последней капли. Елена вцепилась пальцами в его короткие волосы, ноготки впились в кожу, прикусила губу и застонала — низко, протяжно, по-женски, совсем не так, как стонут девочки. Это было так страстно, так неправильно и так невыносимо приятно, что ноги подкосились. В голове у неё вихрем кружилось: «Это папа... мой папочка лижет мне пизду... так нельзя... это грех... это ужасно... но боже, как же мне хорошо... я теку как последняя шлюха... я так давно этого хотела...». Сергей держал её за бёдра крепко, большими ладонями, прижимая лицо сильнее, и ел её киску, как изголодавшийся мужчина, который ждал этого момента годы. Язык трахал её ритмично и глубоко, то ныряя внутрь до самого основания, то выскальзывая, чтобы снова атаковать клитор, а губы посасывали его жадно, с влажным, непристойным чмоканьем. Слюна и её обильные, сладкие соки текли по его подбородку ручьём, по её дрожащим бёдрам, капали на пол, а он глотал их с низким, голодным стоном, будто это был самый вкусный нектар на свете.
Волна удовольствия в Елене нарастала быстро, неумолимо, разрывая её изнутри. Она выгнулась дугой, прижала его голову ещё сильнее к себе, бёдра инстинктивно задвигались ему навстречу, насаживаясь на его язык. И вдруг её накрыло мощнейшим, первым в жизни настоящим оргазмом. Она громко, почти крича, кончила — тело забилось в судорогах, киска сильно запульсировала, и прямо ему в открытый рот хлынула горячая, обильная струя её сквирта. Она сквиртанула сильно, фонтаном, заливая его лицо, рот, подбородок и даже грудь своими прозрачными, сладкими, горячими соками. Сергей не отстранился ни на миллиметр. Наоборот — он жадно прильнул ещё сильнее, широко раскрыв рот, глотая всё, что она давала, вылизывая каждую каплю языком, громко чавкая и стонал от удовольствия, продолжая работать языком по её пульсирующей киске, пока она дрожала и выплёскивала в него последние мощные струи.
Когда оргазм начал отступать, Елена была в полном беспорядке: ноги дрожали так сильно, что она едва могла стоять, тело покрылось испариной, глаза были полны слёз, а по лицу блуждала смесь шока, глубокого стыда, дикого восторга и всепоглощающей, запретной любви. Она тяжело всхлипывала, всхлипывая и дрожа всем телом, всё ещё держа его за волосы, не в силах отпустить. Между ног у неё было невыносимо мокро и горячо, киска продолжала мелко пульсировать, а по внутренней стороне бёдер стекали её собственные соки и слюна Сергея.
С того вечера всё изменилось.
В течение целого года, пока ей не исполнилось девятнадцать, это стало их самой сладкой, запретной и всепоглощающей тайной. Иногда, когда Ольга уходила на ночную смену в магазин или засыпала перед телевизором после тяжёлого дня, Сергей тихо заходил в комнату Елены или звал её к себе в спальню. «Папочка хочет сделать своей девочке приятно», — шептал он низким, хриплым голосом, укладывая её на кровать. Он раздвигал ей стройные ножки широко, почти до боли, и часами вылизывал её молодую, сочную киску — медленно, глубоко, жадно и преданно. Никогда не просил ничего взамен. Никогда не пытался войти в неё, хотя его член стоял колом и пульсировал так сильно, что было больно. Сергей сознательно держал эту границу: в глубине души он боялся, что если перейдёт её, то навсегда сломает то хрупкое, почти священное, что было между ними. «Я не могу её испортить, — думал он каждую ночь, лёжа потом один в своей постели с ноющим от неудовлетворённости членом. — Я вырастил её. Я должен оставаться для неё хорошим папой... хотя бы в этом». Он получал безумное удовольствие именно от того, что дарил ей оргазм за оргазмом, видя, как она дрожит и кончает только от его языка. Это было его тайной формой любви — чистой в своей грязи.
Елена обожала эти моменты. Она чувствовала себя не просто желанной — она чувствовала себя по-настоящему любимой, нужной и особенной, как будто только он один видел в ней настоящую женщину, а не просто «дочку». Каждый раз после его языка она лежала в постели, тяжело дыша, с мокрыми бёдрами и пульсирующей киской, и думала, что такой близости, такой всепоглощающей нежности и страсти она не получала и никогда не получит ни от кого другого. А когда Сергея не было рядом, она сама не могла удержаться. Запиралась в своей комнате, ложилась на спину, широко раздвигала ноги до предела и начинала яростно мастурбировать. Два пальца глубоко и грубо проникали в горячую, уже текущую киску, третий быстро и жадно тёр набухший клитор, а свободной рукой она щипала и сильно крутила свои твёрдые, чувствительные розовые соски, представляя, как папочка стоит перед ней на коленях и вылизывает её. Движения становились всё быстрее, грязнее, отчаяннее — она трахала себя уже тремя пальцами, громко чавкая, полностью погружая их внутрь, а большой палец яростно натирал клитор. В голове крутилось только одно: «Папочка... лижи меня сильнее... ешь мою пизду...». Она кончала мощно, сквиртая на простыню горячим фонтаном, кусая кулак до крови, чтобы не закричать, а тело билось в судорогах. После оргазма она лежала полностью обессиленная, с мокрыми до колен бёдрами, дрожащими ногами и слезами на глазах, и шептала в темноту: «Только ты, папочка... только ты умеешь так меня любить».
А иногда она сама не могла удержаться. Дверь в спальню родителей часто оставалась приоткрытой — то ли случайно, то ли потому, что Сергей где-то в глубине души знал, что она смотрит, и это только сильнее заводило его. Елена стояла в тёмном коридоре в одной длинной футболке, прижавшись спиной к холодной стене, и жадно, почти задыхаясь, смотрела, как Сергей трахает Ольгу.
Он брал её жёстко, по-мужски, по-хозяйски — именно так, как любил и как она сама обожала. Ольга стояла раком на широкой кровати, крепко упираясь руками в матрас, спина выгнута глубокой дугой, а круглая, упругая попка высоко задрана вверх, полностью открытая для него. Сергей стоял сзади на коленях, крепко держал её за широкие бёдра своими сильными, мозолистыми руками и мощно, глубоко вбивался в неё снова и снова.
Каждый его толчок был тяжёлым и резким. Толстый, венозный член с влажным, громким чавканьем полностью исчезал в её уже распухшей, текущей киске, а потом почти полностью выходил, блестя от её обильных соков. Мокрые, непристойные звуки «чпок-чпок-чпок» и громкие шлепки его тяжёлых бёдер по её мягкой, колышущейся попке заполняли всю спальню. Ольга громко, хрипло стонала, почти кричала, выгибаясь ещё сильнее, жадно подставляясь под каждый удар, чтобы он входил в неё как можно глубже, до самого конца.
Её большая, тяжёлая грудь тяжело раскачивалась и шлёпала в такт мощным толчкам, тёмные соски были твёрдыми и набухшими. Сергей рычал, как зверь, одной рукой крепко держал её за талию, а второй широко размахивался и звонко шлёпал по её упругим ягодицам, оставляя ярко-красные отпечатки ладоней. Кожа на её попке уже горела, но Ольга только сильнее выгибалась и подставляла задницу под новые удары.
Сергей смотрел вниз, как его толстый, блестящий от соков член снова и снова раздвигает её пухлые, мокрые половые губы, как её киска жадно обхватывает его и не хочет отпускать. С каждой мощной фрикцией из неё выплёскивались её прозрачные, густые соки, стекая по бёдрам и капая на простыню. Он ускорялся, вбиваясь в неё ещё жёстче, будто хотел пробить её насквозь, оставляя в ней свою метку.
Ольга уже почти визжала от удовольствия, её киска судорожно сжималась вокруг его толстого члена, а тело дрожало и выгибалось под ним, полностью отдаваясь этому грубому, животному траху..
В голове у Сергея в эти моменты всегда крутилось одно и то же: «Я трахаю свою жену... но думаю только о ней. О своей девочке. Я не могу взять Елену по-настоящему — это сломает её, сломает всё, что между нами. Поэтому я даю ей только язык. Только свою любовь. Только то, что не разрушит». Эта мысль одновременно жгла его и доводила до исступления.
А Елена в коридоре уже не могла просто смотреть. Она задрала футболку до талии, одной рукой грубо отодвинула в сторону мокрые трусики и сразу засунула в себя два пальца — глубоко, резко, до самого основания. Её киска была уже совершенно залитой, горячей и хлюпающей. Она трахала себя быстро и яростно, в точном ритме с толчками Сергея, большим пальцем неистово крутя набухший клитор. Другой рукой она залезла под футболку и сильно сжимала свою грудь, щипая и выкручивая сосок почти до боли. Глаза её были прикованы к тому, как толстый член отчима блестящий от соков Ольги снова и снова исчезает в маме. «Вот так... сильнее... трахай её... представляю, что это меня... что это меня папочка так жёстко имеет...», — билось у неё в голове. Она кусала губу до крови, чтобы не застонать в унисон с Ольгой, бёдра дрожали, а пальцы работали всё быстрее, громче чавкая в её собственной мокрой пизде. Когда Сергей зарычал и начал кончать в Ольгу, Елена тоже сорвалась — она кончила вместе с ними, сильно, судорожно, прикусив кулак, чтобы не закричать. Горячие соки потекли по её пальцам и бёдрам, коленки подогнулись, и она едва не сползла по стене на пол.
Эти моменты подглядывания доводили её до полного безумия и одновременно возбуждали так, как ничто другое в жизни.
В этом же году Елена пыталась вести «нормальную» жизнь. Она встречалась с парнями — сначала с одним бывшим одноклассником, потом с двадцатилетним парнем, который работал на автозаправке. Пыталась убедить себя, что ей нужны ровесники, нормальные отношения. С одним из них она даже переспала несколько раз. Но всё было не то. Парни были грубыми, неумелыми, эгоистичными. Ни один из них не мог дать ей того, что давал Сергей — той глубокой, всепоглощающей, запретной нежности и удовольствия. Весной она забеременела от того парня с заправки. Сначала испугалась, потом даже обрадовалась — думала, что это поможет ей вырваться из этой странной, затягивающей связи с отчимом. Но на четвёртом месяце случился выкидыш. Она потеряла ребёнка. Это стало для неё тяжёлым ударом — смесью облегчения и глубокой вины. После этого она замкнулась ещё сильнее и окончательно поняла: обычные парни не могут заполнить ту пустоту, которую она чувствовала. Только Сергей мог заставить её чувствовать себя по-настоящему живой и желанной..
На её девятнадцатый день рождения они поехали на природу — только втроём. День выдался невыносимо жарким и солнечным, воздух был густым, пропитанным запахом нагретых сосен, сухой пыли и хвои. Сергей вёл старенький потрёпанный «Жигуль» 1987 года по пыльной грунтовой дороге, которая петляла между высокими деревьями. В салоне было душно, окна открыты настежь, но горячий ветер только трепал волосы и задирал подолы платьев, не принося облегчения. Ольга сидела впереди, на пассажирском сиденье, с раскрытой книгой на коленях, обмахиваясь старой газетой. Её лёгкий цветастый сарафан слегка прилип к полноватой, зрелой груди и широким бёдрам от жары, подчёркивая тяжёлые формы и тёмные соски, которые проступали сквозь тонкую ткань.
Елена устроилась сзади, прямо за отчимом, в лёгком светло-голубом летнем платьице, которое едва прикрывало верхнюю треть её бёдер. Тонкая, почти невесомая ткань прилипала к телу от жары, обрисовывая каждую соблазнительную линию: высокую упругую грудь второго размера, тонкую талию и тугую, круглую попку. При каждом толчке машины подол предательски задирался, открывая гладкую загорелую кожу бёдер и край белых кружевных трусиков. Она специально чуть раздвинула ноги, чувствуя, как горячий воздух касается её уже влажной киски.
По дороге они смеялись, пели под магнитофон старые хиты «Руки Вверх!» и «Вирус», но в тесном, раскалённом салоне уже витало что-то густое, тяжёлое и откровенно электрическое. Сергей то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, ловя отражение длинных ног Елены и то, как тонкая ткань платья облепляет её грудь и соски. Елена чувствовала эти взгляды кожей — они жгли её, заставляя между ног становиться всё жарче и мокрее. Ольга, в отличие от них, выглядела усталой и разомлевшей от духоты: пышная тридцативосьмилетняя женщина с большой тяжёлой грудью и широкими бёдрами, она лишь иногда отрывалась от книги, чтобы что-то сказать или улыбнуться.
Когда они наконец приехали к лесу, Ольга, сославшись на сильную жару и головную боль, решила остаться в машине с книгой и бутылкой воды. «Идите вдвоём, молодёжь, — махнула она рукой, — а я тут в тенёчке посижу».
Сергей и Елена взяли плед, корзинку с едой и ушли дальше по узкой тропинке к маленькому скрытому лесному озеру. Елена шла впереди, специально покачивая бёдрами. Тонкое платьице то и дело задиралось от ветра и движения, почти полностью открывая её тугую, круглую попку, едва прикрытую тонкими трусиками. Сергей шёл следом и не мог отвести взгляд от того, как её ягодицы соблазнительно колышутся, как тонкая ткань прилипает к мокрой щели между ног. Между ними уже давно висело напряжение, от которого внизу живота становилось жарко и тесно.