Дилноза стоит, не в силах сдвинуться с места. Воздух в классе густой, спёртый, пахнет мелом, её собственным потом и резким, солоноватым запахом его семени, всё ещё ощущаемого на коже руки. Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Санжар небрежно застёгивает джинсы, на его лице блуждает удовлетворённая, ленивая улыбка. Он владеет моментом, этой комнатой, ею.
— Больше никогда, — её голос звучит тонко, как струна, готовая лопнуть. Она делает шаг к своему столу, берёт салфетку и методично, с отвращением, вытирает руку. — Не прикасайся ко мне. Понял?
Санжар лишь усмехается, не отвечая. Он медленно поднимается, подтягивая джинсы на бедрах, и подходит к ней. Внезапно его улыбка исчезает, заменяясь ледяным выражением. Он достаёт из рюкзака небольшую, изящную коробку, обёрнутую в тёмную бумагу, и ставит на её стол. Скрип дерева о дерево звучит оглушительно в тишине.
— Возьми, — его голос лишён всякой теплоты.
Дилноза смотрит на коробку, потом на него. Она отталкивает её обратно. — Я не возьму это. Это всё кончено.
— Это не кончено, пока я не скажу, что кончено, — он резко толкает коробку к ней. — Это особенный подарок. Для особенной учительницы. Открой.
Его взгляд не оставляет выбора. Дрожащими руками Дилноза развязывает ленту и поднимает крышку. Внутри, на слое белой бумаги, лежат тонкие, почти невесомые чёрные чулки с широким кружевным поясом и рядом — такие же чёрные, из кружева, трусики. Шёлк и сетка выглядят чужеродно, вульгарно в строгом интерьере учительского стола.
— Двести долларов, — говорит Санжар, его голос снова становится деловым, ровным. — С твоего долга. Если наденешь это завтра. На урок.
Она поднимает на него глаза. В них нет ни мольбы, ни гнева — только пустая, бездонная усталость. Она понимает. Это не подарок. Это не предложение. Это следующий шаг на пути, с которого уже нет съезда. Она молча закрывает коробку и берёт её в руки. Путь назад действительно отрезан.