Глава 1. Свисток
Всё началось с того, что я не успела купить спортивные штаны.
Точнее, мы их купили. В конце августа, в «Спортмастере», на распродаже, за девятьсот рублей. Размер был мой. Просто я за лето выросла на четыре сантиметра, и к второму сентября штаны заканчивались где-то посередине голени. Как бриджи. Как будто я собралась не на физкультуру, а на теннисный корт в английском фильме.
Я стояла перед зеркалом в коридоре и смотрела на свои щиколотки.
— Мам. Мам, они короткие.
Мать уже обувалась, у неё была ночная смена, и она даже не повернула головы.
— Нормальные.
— Они мне по колено.
— Ксюша, у меня нет времени. Найди другие.
Других не было. Другие я выбросила в июне, потому что они были серые, с дыркой на заднице, и мне казалось, что это единственное правильное решение в моей жизни.
Вот так я и вошла в спортзал второго сентября — в штанах, которые кончались слишком рано.
Там уже гудело. Одиннадцатый «А» стоял вдоль стены, девчонки сбились в кучу у батареи, и по этой куче было понятно: что-то случилось.
— Ты знаешь? — Даша вцепилась мне в рукав. — Ты знаешь?
— Что.
— У нас новый физрук. Валентин Петрович ушёл, у него давление.
— Ну и хорошо.
— Он молодой.
— И что.
— Ксюха. Он молодой и он красивый. — Она сунула мне телефон в лицо. — Смотри. Я нашла его в контакте. Он у нас в друзьях у Сони, Соня нашла через свою мать, а её мать работает в роно.
На экране был парень в спортивной куртке, снятый на какой-то эстафете. Не то чтобы я не посмотрела. Посмотрела. Плечи, стрижка короткая, лицо обычное — ну, то есть не обычное, но я не собиралась это признавать вслух. Улыбки на фото не было. Он стоял, как человек, который ждёт, когда закончится фотографирование.
— Ну и? — сказала я.
— «Ну и»?! Ты вообще умерла, да?
— Даша, он физрук.
— Ага. И зовут его Максим Сергеевич. Ему двадцать пять.
— Он не имеет права.
— Что?
— Ничего.
Я не смогла объяснить. Сформулировала это для себя гораздо позже, но суть была такая: человек, которому двадцать пять, не работает физруком в школе в нашем городе. Человек, которому двадцать пять, уезжает. Все уезжают. У нас из выпуска сорок два человека, половина говорит об отъезде, а уезжают трое, и один потом возвращается через год, потому что в общежитии холодно.
Значит, у этого что-то случилось. Так я подумала ещё до свистка. Забегая вперёд — я была права, только совсем не в том, в чём думала.
Звонок.
Он вошёл не через дверь со двора, а через ту, что из коридора, и сначала поставил на скамейку бутылку воды, потом снял куртку, аккуратно сложил её и только потом повернулся.
В зале стало тише. Не потому что он что-то сказал. Он вообще ничего не сказал. Просто стало тише, вот и всё.
— Так, — сказал он. Голос низкий. Не громкий. — Меня зовут Максим Сергеевич. С этого года я у вас веду физкультуру. Три раза в неделю, плюс факультатив по волейболу, по средам, кто хочет.
Он говорил и одновременно открывал какую-то папку, и в папке шуршал лист, и он придерживал его ладонью.
— Раньше как было? — спросил он.
Класс помолчал. Потом Витька Кулагин с задней линии сказал:
— Ну, нормально было.
— Ясно. Теперь будет по-другому. — Он посмотрел на нас. Просто посмотрел, спокойно, ни на ком не задерживаясь. — Я не буду вам орать и не буду ставить двойки за то, что у вас нет формы. Мне это неинтересно. Мне интересно, чтобы вы двигались. Всё. Переодевайтесь.
И ушёл в тренерскую.
Девчонки выдохнули все одновременно. Соня Уварова, которая всегда всё знает первой, сказала шёпотом, но так, чтобы услышали все:
— Он на нас даже не посмотрел.
— Посмотрел, — сказала Даша.
— Не посмотрел. Я стояла первая. Ноль внимания.
И вот тут, в раздевалке, где пахло резиной и мокрым полом, я почувствовала что-то очень странное. Не влюблённость. Упаси боже, я не идиотка.
Мне стало любопытно.
Понимаете, у нас в классе семь парней и четырнадцать девчонок, и любой мужчина младше сорока, попав в эту школу, за первый месяц начинал вести себя определённым образом: шутить, смотреть, задерживать взгляд, подходить к Уваровой. Это было предсказуемо, как расписание. Противно, но предсказуемо. Ты знаешь правила, ты знаешь, как от этого уклоняться, ты знаешь, как этим пользоваться, если совсем прижмёт.
А этот не играл. Вообще.
И вот ещё что. Я в этом классе старше всех на год. Так вышло: в девятом я полгода пролежала, потом ещё год ходила, как утка, и на второй год меня оставили в марте, чтобы не мучить. Мне восемнадцать, в марте будет девятнадцать, у меня в кармане паспорт, а своей компании нет. Девчонки обсуждают экзамены и чью-то переписку, а я стою рядом и думаю про мать и про то, что после школы мне надо определиться до апреля. И на физкультуре я тоже стояла в стороне. Просто по привычке.
Первое занятие я даже не помню. Какие-то разминочные, бег по кругу. Я бежала в своих коротких штанах и думала о том, что он стоит у стены, держит секундомер и смотрит на пол рядом с моими ногами, а не на ноги. И это было настолько непривычно, что меня начало злить.
Он не знал, как меня зовут. Знал Уварову — она сама подошла и представилась. Знал Кулагина — тот «забыл» форму и был отправлен на скамейку с формулировкой: «Ты у нас, значит, сегодня зритель».
А я стояла в строю и существовала.
В конце урока он достал список.
— Так. Проверю, кто есть кто. — Вёл пальцем по строчкам. — Гордеева.
— Я.
Он поднял глаза. Не сразу нашёл, потом нашёл.
— Ксения?
— Ксюша.
— Хорошо. — И сделал пометку. — А то я читал как «Ксе́ния». Извините.
Вот и весь разговор. Тридцать секунд, из которых двадцать девять он смотрел в список.
Но я стояла там, с красными от бега щеками, и думала: «Извините». Он сказал «извините». Не «Ксюха», не «девушка», не «эй, ты». Извините.
Прозвенел звонок.
Мы пошли в раздевалку, Даша что-то говорила про то, что у него, по слухам, есть девушка в области, а может, и не в области, а может, вообще жена, но никто не проверял. Я не слушала. Я переодевалась и слушала совсем другое, чего уже не было: как он шуршит листком в папке и как говорит тихо, не повышая голоса, и всё равно весь зал его слышит.
Тогда я, конечно, ничего такого не подумала. Честное слово. У меня дома были свои дела, и физрук в них не входил.
Просто с того дня я стала замечать, когда он в школе.
И это была первая ошибка.
— --
Глава 2. Кроссовки
Через неделю я знала про него больше, чем хотела.
Знание собиралось само, из ничего, в столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками. Двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Приехал из области, там была школа на две тысячи человек и что-то было с командой, чуть не вышли на какие-то соревнования. Живёт на съёмной квартире на Заводской. Машина старая, серо-синяя. Есть ли у него кто-то — вопрос открытый, и Уварова поклялась, что выяснит за неделю, а Даша сказала, что если Уварова выяснит, это будет враньё, потому что Уварова всё выясняет так, как ей удобно.
Самое главное — про него говорили. Обычно про новых учителей говорят два дня. Про него говорили неделю.
Я решила, что мне это неинтересно.
Настолько твёрдо решила, что на второй физкультуре демонстративно встала в конец строя, у самой стены, и весь урок делала вид, что у меня болит колено. Колено действительно иногда болит — старая история, с девятого класса, когда я неудачно приземлилась на баскетболе. Так что врать почти не пришлось.
Он заметил.
После звонка, когда все пошли в раздевалку, сказал:
— Гордеева, задержись.
Я замерла. Вот в этот момент у меня в горле стало сухо, как будто я проглотила вату. Задержись.
— Что с коленом?
— А?
— Ты весь урок стояла. С каким-то лицом.
— Да нет, всё нормально.
— Ксения.
— Ксюша.
— Ксюша. Я не врач, но у меня диплом. Болит — иди в поликлинику. Не болит — иди в строй. Мы сейчас не про оценки, мы про то, что в тридцать лет это будет болеть всегда.
Я смотрела на его кроссовки. Белые, сбитые на носках, чисто вымытые. Кто-то их мыл, вот что я подумала. Мужик, который моет кроссовки.
— Есть ещё вариант, — сказал он.
— Какой?
— Ты остаёшься убрать сетку — и за это раз в неделю не бежишь кросс. — Он поднял бровь. — Но это не потому, что колено. Это потому, что мне нужны руки, а никому не нужно.
— Согласна.
— Не так быстро. Согласна — это когда помогаешь. Мне не нужен человек, который стоит и смотрит.
— Я не буду стоять и смотреть.
Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. Я запомнила этот раз на неделю вперёд — вот честно, неделю, я потом дома сидела и вспоминала, и мне было стыдно, что я это вспоминаю.
Так я стала по понедельникам убирать сетку.
Это было, пожалуй, лучшее время в моей неделе. Не потому что он там был. А потому что там было тихо. Сетка тяжёлая, пыльная, пахнет шнуром и пылью, и пока её распутываешь, нужно всё внимание, и в голове ничего не остаётся. Ни материных смен, ни выпускных экзаменов, ни отца, который в августе написал мне в первый раз за четыре года: «Привет, как ты?» — и я до сих пор не знаю, что на это ответить.
Он обычно заканчивал с бумагами и тоже возился: подтягивал кольца, протирал мячи. Разговаривали мы мало. Ни о чём.
Потом один раз вышло по-другому.
Я распутывала сетку, а он сидел на скамейке и бинтовал себе кисть.
— Что с рукой? — спросила я.
— Потянул.
— Сильно?
— Нет. — Пауза. — Слушай, у тебя родители кем работают?
— Мать в регистратуре в поликлинике. Отец ушёл.
Сказала и сразу пожалела. Не потому что он как-то отреагировал — он вообще никак не отреагировал, просто кивнул и продолжил бинтовать. А потому что сказала слишком быстро и слишком ровно, будто отрепетировала. Так говорят вещи, которые до сих пор болят.
— А ты куда собираешься?
— В медицинский. В области.
— Хорошо.
— Ага. Все так говорят.
— А ты не согласна?
— Я не согласна, что это «хорошо». Это просто куда-то. — Я дёрнула сетку, она поддалась. — Все же спрашивают «куда ты собираешься» не для того, чтобы узнать. А для того, чтобы проверить, есть ли у тебя план.
Он помолчал.
— У меня в восемнадцать не было плана.
— И что было?
— Что я буду играть. А в девятнадцать разорвалась связка, и всё закончилось. — Он откусил конец бинта. — Так что я, наверное, не тот человек, который будет тебе говорить «хорошо».
Вот тут я впервые посмотрела на него прямо. И он на меня. Секунды две. Может, три.
Вблизи было видно то, чего не видно из строя. Что он худой — в футболке плечи кажутся большими, а шея тонкая. Брови прямые, тяжёлые, из-за них лицо всегда чуть сердитое, даже когда он не сердится. Глаза серые, усталые, с мешками под ними. Волосы тёмные, коротко стриженные, и на затылке начинают виться, когда отрастают. И на левой руке, на внутренней стороне, старый шрам, длиной с палец, — я его потом рассмотрела в другой раз, когда он поднимал кольца.
Он первый опустил глаза.
— Ладно, — сказал он. — Неси сетку.
Я понесла сетку. Всё.
А потом дверь из коридора открылась.
Наталья Львовна, завуч, стояла в проёме, в чёрном плаще, с папкой, и смотрела сначала на меня, потом на него. И в её лице было что-то такое, что мне не понравилось. Не злость. Хуже. Как будто она увидела то, что искала.
— Максим Сергеевич, — сказала она. — На минуту.
— Да, сейчас.
— На минуту. — И добавила тише, уже в проёме, и я всё равно услышала: — Мы же договаривались.
Дверь закрылась.
Я стояла с оптической сеткой в руках, дура дурой, и думала: о чём договаривались?
И, самое смешное, я тогда ещё думала, что это про меня.