Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Мой любимый физрук

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

Глава 1. Свисток

Всё началось с того, что я не успела купить спортивные штаны.

Точнее, мы их купили. В конце августа, в «Спортмастере», на распродаже, за девятьсот рублей. Размер был мой. Просто я за лето выросла на четыре сантиметра, и к второму сентября штаны заканчивались где-то посередине голени. Как бриджи. Как будто я собралась не на физкультуру, а на теннисный корт в английском фильме.

Я стояла перед зеркалом в коридоре и смотрела на свои щиколотки.

— Мам. Мам, они короткие.

Мать уже обувалась, у неё была ночная смена, и она даже не повернула головы.

— Нормальные.

— Они мне по колено.

— Ксюша, у меня нет времени. Найди другие.

Других не было. Другие я выбросила в июне, потому что они были серые, с дыркой на заднице, и мне казалось, что это единственное правильное решение в моей жизни.

Вот так я и вошла в спортзал второго сентября — в штанах, которые кончались слишком рано.

Там уже гудело. Одиннадцатый «А» стоял вдоль стены, девчонки сбились в кучу у батареи, и по этой куче было понятно: что-то случилось.

— Ты знаешь? — Даша вцепилась мне в рукав. — Ты знаешь?

— Что.

— У нас новый физрук. Валентин Петрович ушёл, у него давление.

— Ну и хорошо.

— Он молодой.

— И что.

— Ксюха. Он молодой и он красивый. — Она сунула мне телефон в лицо. — Смотри. Я нашла его в контакте. Он у нас в друзьях у Сони, Соня нашла через свою мать, а её мать работает в роно.

На экране был парень в спортивной куртке, снятый на какой-то эстафете. Не то чтобы я не посмотрела. Посмотрела. Плечи, стрижка короткая, лицо обычное — ну, то есть не обычное, но я не собиралась это признавать вслух. Улыбки на фото не было. Он стоял, как человек, который ждёт, когда закончится фотографирование.

— Ну и? — сказала я.

— «Ну и»?! Ты вообще умерла, да?

— Даша, он физрук.

— Ага. И зовут его Максим Сергеевич. Ему двадцать пять.

— Он не имеет права.

— Что?

— Ничего.

Я не смогла объяснить. Сформулировала это для себя гораздо позже, но суть была такая: человек, которому двадцать пять, не работает физруком в школе в нашем городе. Человек, которому двадцать пять, уезжает. Все уезжают. У нас из выпуска сорок два человека, половина говорит об отъезде, а уезжают трое, и один потом возвращается через год, потому что в общежитии холодно.

Значит, у этого что-то случилось. Так я подумала ещё до свистка. Забегая вперёд — я была права, только совсем не в том, в чём думала.

Звонок.

Он вошёл не через дверь со двора, а через ту, что из коридора, и сначала поставил на скамейку бутылку воды, потом снял куртку, аккуратно сложил её и только потом повернулся.

В зале стало тише. Не потому что он что-то сказал. Он вообще ничего не сказал. Просто стало тише, вот и всё.

— Так, — сказал он. Голос низкий. Не громкий. — Меня зовут Максим Сергеевич. С этого года я у вас веду физкультуру. Три раза в неделю, плюс факультатив по волейболу, по средам, кто хочет.

Он говорил и одновременно открывал какую-то папку, и в папке шуршал лист, и он придерживал его ладонью.

— Раньше как было? — спросил он.

Класс помолчал. Потом Витька Кулагин с задней линии сказал:

— Ну, нормально было.

— Ясно. Теперь будет по-другому. — Он посмотрел на нас. Просто посмотрел, спокойно, ни на ком не задерживаясь. — Я не буду вам орать и не буду ставить двойки за то, что у вас нет формы. Мне это неинтересно. Мне интересно, чтобы вы двигались. Всё. Переодевайтесь.

И ушёл в тренерскую.

Девчонки выдохнули все одновременно. Соня Уварова, которая всегда всё знает первой, сказала шёпотом, но так, чтобы услышали все:

— Он на нас даже не посмотрел.

— Посмотрел, — сказала Даша.

— Не посмотрел. Я стояла первая. Ноль внимания.

И вот тут, в раздевалке, где пахло резиной и мокрым полом, я почувствовала что-то очень странное. Не влюблённость. Упаси боже, я не идиотка.

Мне стало любопытно.

Понимаете, у нас в классе семь парней и четырнадцать девчонок, и любой мужчина младше сорока, попав в эту школу, за первый месяц начинал вести себя определённым образом: шутить, смотреть, задерживать взгляд, подходить к Уваровой. Это было предсказуемо, как расписание. Противно, но предсказуемо. Ты знаешь правила, ты знаешь, как от этого уклоняться, ты знаешь, как этим пользоваться, если совсем прижмёт.

А этот не играл. Вообще.

И вот ещё что. Я в этом классе старше всех на год. Так вышло: в девятом я полгода пролежала, потом ещё год ходила, как утка, и на второй год меня оставили в марте, чтобы не мучить. Мне восемнадцать, в марте будет девятнадцать, у меня в кармане паспорт, а своей компании нет. Девчонки обсуждают экзамены и чью-то переписку, а я стою рядом и думаю про мать и про то, что после школы мне надо определиться до апреля. И на физкультуре я тоже стояла в стороне. Просто по привычке.

Первое занятие я даже не помню. Какие-то разминочные, бег по кругу. Я бежала в своих коротких штанах и думала о том, что он стоит у стены, держит секундомер и смотрит на пол рядом с моими ногами, а не на ноги. И это было настолько непривычно, что меня начало злить.

Он не знал, как меня зовут. Знал Уварову — она сама подошла и представилась. Знал Кулагина — тот «забыл» форму и был отправлен на скамейку с формулировкой: «Ты у нас, значит, сегодня зритель».

А я стояла в строю и существовала.

В конце урока он достал список.

— Так. Проверю, кто есть кто. — Вёл пальцем по строчкам. — Гордеева.

— Я.

Он поднял глаза. Не сразу нашёл, потом нашёл.

— Ксения?

— Ксюша.

— Хорошо. — И сделал пометку. — А то я читал как «Ксе́ния». Извините.

Вот и весь разговор. Тридцать секунд, из которых двадцать девять он смотрел в список.

Но я стояла там, с красными от бега щеками, и думала: «Извините». Он сказал «извините». Не «Ксюха», не «девушка», не «эй, ты». Извините.

Прозвенел звонок.

Мы пошли в раздевалку, Даша что-то говорила про то, что у него, по слухам, есть девушка в области, а может, и не в области, а может, вообще жена, но никто не проверял. Я не слушала. Я переодевалась и слушала совсем другое, чего уже не было: как он шуршит листком в папке и как говорит тихо, не повышая голоса, и всё равно весь зал его слышит.

Тогда я, конечно, ничего такого не подумала. Честное слово. У меня дома были свои дела, и физрук в них не входил.

Просто с того дня я стала замечать, когда он в школе.

И это была первая ошибка.

— --

Глава 2. Кроссовки

Через неделю я знала про него больше, чем хотела.

Знание собиралось само, из ничего, в столовой, на подоконнике третьего этажа, в очереди за пирожками. Двадцать пятый ему год или двадцать шестой, никто не сходился. Приехал из области, там была школа на две тысячи человек и что-то было с командой, чуть не вышли на какие-то соревнования. Живёт на съёмной квартире на Заводской. Машина старая, серо-синяя. Есть ли у него кто-то — вопрос открытый, и Уварова поклялась, что выяснит за неделю, а Даша сказала, что если Уварова выяснит, это будет враньё, потому что Уварова всё выясняет так, как ей удобно.

Самое главное — про него говорили. Обычно про новых учителей говорят два дня. Про него говорили неделю.

Я решила, что мне это неинтересно.

Настолько твёрдо решила, что на второй физкультуре демонстративно встала в конец строя, у самой стены, и весь урок делала вид, что у меня болит колено. Колено действительно иногда болит — старая история, с девятого класса, когда я неудачно приземлилась на баскетболе. Так что врать почти не пришлось.

Он заметил.

После звонка, когда все пошли в раздевалку, сказал:

— Гордеева, задержись.

Я замерла. Вот в этот момент у меня в горле стало сухо, как будто я проглотила вату. Задержись.

— Что с коленом?

— А?

— Ты весь урок стояла. С каким-то лицом.

— Да нет, всё нормально.

— Ксения.

— Ксюша.

— Ксюша. Я не врач, но у меня диплом. Болит — иди в поликлинику. Не болит — иди в строй. Мы сейчас не про оценки, мы про то, что в тридцать лет это будет болеть всегда.

Я смотрела на его кроссовки. Белые, сбитые на носках, чисто вымытые. Кто-то их мыл, вот что я подумала. Мужик, который моет кроссовки.

— Есть ещё вариант, — сказал он.

— Какой?

— Ты остаёшься убрать сетку — и за это раз в неделю не бежишь кросс. — Он поднял бровь. — Но это не потому, что колено. Это потому, что мне нужны руки, а никому не нужно.

— Согласна.

— Не так быстро. Согласна — это когда помогаешь. Мне не нужен человек, который стоит и смотрит.

— Я не буду стоять и смотреть.

Он усмехнулся. Один раз, коротко, в сторону. Я запомнила этот раз на неделю вперёд — вот честно, неделю, я потом дома сидела и вспоминала, и мне было стыдно, что я это вспоминаю.

Так я стала по понедельникам убирать сетку.

Это было, пожалуй, лучшее время в моей неделе. Не потому что он там был. А потому что там было тихо. Сетка тяжёлая, пыльная, пахнет шнуром и пылью, и пока её распутываешь, нужно всё внимание, и в голове ничего не остаётся. Ни материных смен, ни выпускных экзаменов, ни отца, который в августе написал мне в первый раз за четыре года: «Привет, как ты?» — и я до сих пор не знаю, что на это ответить.

Он обычно заканчивал с бумагами и тоже возился: подтягивал кольца, протирал мячи. Разговаривали мы мало. Ни о чём.

Потом один раз вышло по-другому.

Я распутывала сетку, а он сидел на скамейке и бинтовал себе кисть.

— Что с рукой? — спросила я.

— Потянул.

— Сильно?

— Нет. — Пауза. — Слушай, у тебя родители кем работают?

— Мать в регистратуре в поликлинике. Отец ушёл.

Сказала и сразу пожалела. Не потому что он как-то отреагировал — он вообще никак не отреагировал, просто кивнул и продолжил бинтовать. А потому что сказала слишком быстро и слишком ровно, будто отрепетировала. Так говорят вещи, которые до сих пор болят.

— А ты куда собираешься?

— В медицинский. В области.

— Хорошо.

— Ага. Все так говорят.

— А ты не согласна?

— Я не согласна, что это «хорошо». Это просто куда-то. — Я дёрнула сетку, она поддалась. — Все же спрашивают «куда ты собираешься» не для того, чтобы узнать. А для того, чтобы проверить, есть ли у тебя план.

Он помолчал.

— У меня в восемнадцать не было плана.

— И что было?

— Что я буду играть. А в девятнадцать разорвалась связка, и всё закончилось. — Он откусил конец бинта. — Так что я, наверное, не тот человек, который будет тебе говорить «хорошо».

Вот тут я впервые посмотрела на него прямо. И он на меня. Секунды две. Может, три.

Вблизи было видно то, чего не видно из строя. Что он худой — в футболке плечи кажутся большими, а шея тонкая. Брови прямые, тяжёлые, из-за них лицо всегда чуть сердитое, даже когда он не сердится. Глаза серые, усталые, с мешками под ними. Волосы тёмные, коротко стриженные, и на затылке начинают виться, когда отрастают. И на левой руке, на внутренней стороне, старый шрам, длиной с палец, — я его потом рассмотрела в другой раз, когда он поднимал кольца.

Он первый опустил глаза.

— Ладно, — сказал он. — Неси сетку.

Я понесла сетку. Всё.

А потом дверь из коридора открылась.

Наталья Львовна, завуч, стояла в проёме, в чёрном плаще, с папкой, и смотрела сначала на меня, потом на него. И в её лице было что-то такое, что мне не понравилось. Не злость. Хуже. Как будто она увидела то, что искала.

— Максим Сергеевич, — сказала она. — На минуту.

— Да, сейчас.

— На минуту. — И добавила тише, уже в проёме, и я всё равно услышала: — Мы же договаривались.

Дверь закрылась.

Я стояла с оптической сеткой в руках, дура дурой, и думала: о чём договаривались?

И, самое смешное, я тогда ещё думала, что это про меня.

← К рассказам
Оцените рассказ