Пошёл на кухню. Выпить воды. Там было темно. Только свет из коридора — жёлтая полоса на линолеуме. Я налил воды. Выпил. Поставил стакан. И тут услышал. Из её комнаты. Голос. Тихо.
Я подошёл. К её двери. Приоткрыл. На сантиметр. И слушал.
Она говорила по телефону. Шёпотом. Но в тишине было слышно каждое слово.
— Ну почему ты не хочешь? — говорила она. — Я же... я же вся горю. Я же тебя жду. Ты же знаешь.
Пауза. Она слушала. Я слышал, как она дышит. Часто. Глубоко. Как будто ей не хватало воздуха.
— Я не понимаю, — сказала она. — Ты же сам говорил, что хочешь меня. Что я твоя. Что я твоя сучка. Твоя голодная сучка. А теперь... что? Ты не хочешь взять свою сучку? Почему?
Пауза. Она слушала. Я слышал, как она ходит по комнате. Как скрипит половица. Как она садится на кровать. Как вздыхает.
— Я же не прошу много, — сказала она. — Я же просто хочу, чтобы ты приехал. Взял меня. Жёстко. Как ты умеешь. Как раньше. Помнишь, как ты меня брал? Я же всё для тебя делала. Всё, что ты хотел. Я же была послушной. Я же... я же глотала. Я же... я же всё, что ты скажешь.
Пауза. Она слушала.
— Ну почему? — сказала она. — Почему ты не можешь? Я же... я же жду. Я же... я же хочу. Пожалуйста. Ну хоть на час. Хоть на полчаса. Я же... я же с ума схожу. Я же... я же не могу больше. Я же... я же одна. Совсем одна. И ты... ты даже не хочешь приехать. Почему?
Пауза. Она слушала. И я слышал, как её голос меняется. Становится тише. Глуше. Как будто она понимает, что он откажет.
— Ну ладно, — сказала она. — Ладно. Я поняла. Пока.
Она положила трубку. Медленно. Тихо. Как будто у неё не было сил.
Я отошёл от двери. Вернулся в кровать. Лёг. Уставился в потолок. И думал: «Она звонила ему. Тому, кто её бросил. Она просила его приехать. Она хотела, чтобы он её взял. Жёстко. Как раньше. А он отказал. Почему? Потому что он женат? Потому что у него семья? Потому что он не хочет?»
Я не знал. Но я слышал, как она плачет толи еще что то. В своей комнате. Одна. И от этого у меня внутри всё сжималось. Я хотел встать. Подойти. Обнять её. Сказать, что всё будет хорошо. Но я не встал.
Прошло минут тридцать. Я лежал. Не спал. Ворочался. И тут услышал. Как она ходит по комнате. Как открывает окно. Как пьёт воду. Я встал. Пошёл на кухню. В одних трусах. Тихо. Открыл дверь. И увидел её.
Она стояла у окна. В одной ночнушке. Тонкой. Прозрачной. Я видел её тело сквозь ткань. Её грудь. Её соски. Её живот. Её бёдра. И трусики — белые, тонкие. Она обернулась. Посмотрела на меня. И не сказала ничего. Просто смотрела. И я смотрел. На неё. На её ночнушку. На её тело.
Я подошёл. Взял стакан. Налил воды. Выпил. Она тоже пила. Молча. Смотрела на меня. Потом поставила стакан. И обняла меня. Одной рукой. За плечи. Прижалась. И вторая рука скользнула вниз. К моим трусам. Она нащупала мой член. Через ткань. Сжала. И я почувствовал, как он встаёт. Как напрягается. Как упирается в её ладонь. Она улыбнулась. Тихо. И сказала:
— Всё. Давай иди спать.
И ушла. В свою комнату. Закрыла дверь. А я остался. Стоять. С каменным членом. И с мыслями о том, что это было. И что будет дальше.
Я проснулся от запаха. Кофе. И чего-то ещё. Что-то жарилось. Помидоры. Перец. Яиц. Я лежал. Смотрел в потолок. Вспоминал ночь. Её шёпот. Её руку на моём члене. Её улыбку. И думал: «Что это было? Она правда это сделала? Или мне показалось?»
Я встал. Пошёл на кухню. Она стояла у плиты. В одной майке. Белой. Тонкой. И в чёрных трусиках. Её попа была видна. Большая. Круглая. Она наклонялась над сковородкой. Помешивала что-то. И что-то говорила. Сама себе. Или по телефону. Я не понял.
— Доброе утро, — сказал я.
Она обернулась. Улыбнулась.
— О, проснулся, — сказала она. — Садись. Сейчас будет шакшука. И кофе.
Я сел. За стол. Она поставила передо мной чашку. Кофе. Горячий. Ароматный. Я взял. Сделал глоток. Она вернулась к плите. Продолжила готовить. Я смотрел на неё. На её спину. На её попу. На то, как ткань трусиков натягивается. Как она переступает с ноги на ногу. Как её майка задирается. Как виден край её трусиков. Я смотрел. И чувствовал, как член снова начинает вставать. Она это замечала? Или делала вид, что не замечает? Я не знал. Но смотрел.
— Как спалось? — спросила она. Не оборачиваясь.
— Нормально, — сказал я. — А ты?
Она помолчала. Потом сказала:
— Тоже нормально.
Я не стал спрашивать про телефон. Про ночь. Про слёзы. Просто сидел. Пил кофе. Смотрел на неё.
Она положила на тарелку шакшуку. Поставила передо мной. Села напротив. С своей тарелкой. И начала есть. Я тоже. Мы ели. Молчали. Потом она сказала:
— Слушай. Про Мишу. Он... он давно с тобой дружит?
Я посмотрел на неё. Она смотрела в тарелку. Но я видел — она хочет знать. Не просто так.
— Давно, — сказал я. — С детства. А что?
— Да так, — она пожала плечами. — Просто интересно. Чем он занимается? Сколько ему лет? Есть ли у него девушка?
Я смотрел на неё. На её лицо. На её глаза. И думал: «Она спрашивает про Мишу. Не просто так. Она хочет знать. Почему?»
— Ему двадцать, — сказал я. — Учится в универе. На юриста. Девушки нет. Вроде.
— А... — она кивнула. — Понятно.
— А что? — спросил я. — Понравился?
Она подняла глаза. Посмотрела на меня. Улыбнулась.
— Да нет, — сказала она. — Ну... хотя возможно. А что, ты против?
Я положил вилку. Посмотрел на неё. Прямо. В глаза.
— Конечно, ревную, — сказал я. — Ты же у меня такая сексуальная мамочка.
Она засмеялась. Громко. Положила руку мне на ногу. Под столом. Сжала.
— Не ревнуй, — сказала она. — Мамкой-то делиться нужно.
И засмеялась снова. А я смотрел на неё. И не знал, что сказать. Что сделать. Она смеялась. А я сидел. С её рукой на моей ноге. И думал: «Она сказала — делиться нужно. Что это значит? Она правда так думает? Или шутит?»
Она убрала руку. Встала. Забрала тарелки.
— Всё, — сказала она. — Мне пора собираться. На работу.
И ушла в свою комнату. А я остался. Сидеть. Смотреть ей вслед. И думать: «Что это было?»
Я сидел на кухне. Допивал кофе. Смотрел в окно. Думал о ней. О Мише. О том, что она сказала. «Мамкой делиться нужно». Я не знал, шутит она или нет. Но что-то в её голосе было. Что-то, от чего у меня внутри всё сжималось.
Я встал. Пошёл в свою комнату. Оделся. Взял телефон. Написал Мише: «Привет. Как дела?» Он ответил быстро: «Нормально. А что?» Я написал: «Да так. Может, погуляем сегодня? В ТЦ?» Он ответил: «Давай. В три?» Я написал: «Ок».
Я положил телефон. Лёг на кровать. Уставился в потолок. И думал: «Что я делаю? Зачем ? Я хочу понять, что между ними было? Или что будет?»
Я не знал. Но я хотел это выяснить.
Потом я услышал. Как открывается её дверь. Как она выходит. В коридор. Я встал. Подошёл к двери. Приоткрыл. И увидел её.
Она стояла перед зеркалом. В коридоре. В платье. Чёрном. Обтягивающем. С глубоким вырезом. Волосы уложены. На губах красная помада. На ногах — каблуки. Она поправляла платье. На груди. На талии. На бёдрах. Она наклонилась. Чтобы поправить чулок. И её платье задралось. Я увидел её ноги. Её чулки. Её трусики. Чёрные. Кружевные.
Она выпрямилась. Посмотрела в зеркало. Улыбнулась. Потом обернулась. Увидела меня. В двери. Улыбнулась шире.
— Ну как? — спросила она. — На работу?
— Ты... — я сглотнул. — Ты красивая.
— Спасибо, — она подошла. Поцеловала меня в щёку. — Всё, я побежала. Вечером увидимся.
— Мам, — я взял её за руку. — Подожди.
Она обернулась. Посмотрела на меня.
— Что? — спросила она.
Ты четко выглядишь прям сексии — Хорошего дня.
Она улыбнулась. И ушла. Дверь хлопнула. А я остался. Стоять. С каменным членом. И с мыслями о ней.
В три я был в ТЦ. Миша уже ждал. У фонтана. С Серёгой и Ваней. Они сидели на лавке. Смотрели в телефоны.
— О, Костян! — Миша встал. Пожал руку. — Здорово.
— Здорово, — я сел рядом.
— Как дела? — Серёга посмотрел на меня. — Ты чего такой?
— Да нормально, — сказал я. — Всё хорошо.
— А чё тогда? — Ваня поднял бровь.
— Да все норм.
— А, — Миша кивнул. — Понятно.
Мы сидели. Общались. О ерунде. О колледже. О девчонках. О том, куда пойдём. Серёга рассказывал, как вчера чуть не подрался с каким-то мужиком в автобусе. Ваня ржал. Миша улыбался. А я сидел. Смотрел на них. И думал: «Они что-то знают. Или что-то было. Что-то, о чём я не знаю».
И тут Миша сказал:
— Слушай, Кость. А как мама?
Я посмотрел на него. Он смотрел на меня. Прямо. И улыбался. Но в улыбке было что-то. Что-то, от чего у меня внутри всё сжалось.
— А что? — спросил я.
— Да ничего, — он пожал плечами. — Просто спросил.
Я посмотрел на Серёгу. На Ваню. Они переглянулись. И засмеялись. Тихо. Но я услышал.
— Вы чего? — спросил я.
— Да ничего, — Серёга усмехнулся. — Огонь она у тебя. Такая.
— Огонь? — я нахмурился. — В смысле?
— В смысле, — Ваня засмеялся. — Мамка у тебя — просто огонь. Мы же видели.
— Что вы видели? — я напрягся.
— Да ничего, — Миша махнул рукой. — Расслабься.
— Нет, — я посмотрел на него. — Что вы видели?
Они переглянулись. Снова. Потом Миша сказал:
— Да так. На дне рождения. Как она танцевала. Как она... — он замолчал.
— Как она что? — я сжал кулаки.
— Да ничего, — он улыбнулся. — Просто танцевала. Хорошо танцевала. Всё.
Я смотрел на него. На его улыбку. На его глаза. И думал: «Он что-то знает. Или что-то было. Что-то, о чём я не знаю. Что-то, что они знают. И не говорят. Но намекают».
— Миш, — сказал я. — Если что-то было... Если ты что-то знаешь... Скажи.
Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся.
— Кость, — сказал он. — Ты чего? Ничего не было. Просто танцевали. Всё.
— Ага, — сказал я. — Просто танцевали.
— Ну да, — он кивнул. — А что, нельзя?
— Можно, — я сжал зубы. — Всё можно.
Серёга засмеялся. Ваня тоже. Миша смотрел на меня. И улыбался. А я сидел. И думал: «Он врёт. Или не договаривает. Что-то было. Что-то, что они знают. И я узнаю. Обязательно узнаю».
— Ладно, — сказал я. — Пошли. В кино.
Мы пошли. В кино. Смотрели какой-то боевик. Но я не видел экран. Я думал о ней. О Мише. О том, что было.
Когда я вернулся домой, было уже темно. Я открыл дверь. И сразу почувствовал запах. Рыба. Жареная. И вино. И что-то ещё. Что-то тёплое. Домашнее.
Я прошёл на кухню. Она стояла у плиты. В халатике. В коротком. Розовом. И жарила рыбу. Форель. На сковороде. Рядом стояла бутылка вина. Открытая. И сыр. На тарелке.
— О, пришёл, — она обернулась. Улыбнулась. — Сейчас будет ужин. Я форель купила. И вино. Хорошее.
Я подошёл. Обнял её. Сзади. За плечи. Прижался. Почувствовал её запах. Духи. Рыба. Вино. И что-то ещё. Женское.
— Ты чего? — она засмеялась. — Дай приготовить.
— Соскучился, — сказал я.
— По мне? — она обернулась. Подняла бровь. — Или по ужину?
— По тебе, — я уткнулся носом в её шею. — И по ужину.
Она засмеялась. И продолжила готовить. А я стоял. Обнимал её. Смотрел, как она переворачивает рыбу. Как она наклоняется. Как её халатик задирается. И в какой-то момент я не выдержал. Хлопнул её по попе. Звонко. Она вскрикнула. Обернулась. Глаза расширились.
— Ты чего? — сказала она.
— Попа у тебя класс, — сказал я. — Не мог удержаться.
— Ой, да ладно, — она засмеялась. — Толстая.
— Какая толстая? — я посмотрел на неё. — Огонь. Сочная. Даже все пацаны на тебя засматриваются.
Она застеснялась. Покраснела. Отвернулась.
— Ой, хватит меня смущать, — сказала она.
— А что, правда, — я пожал плечами. — Я же видел. Они все на тебя смотрели. На дне рождения.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ну ладно. Хочешь ещё раз шлепнуть? Раз понравилось.
Я посмотрел на неё. Она улыбалась. И смотрела на меня. И я понял: она не шутит. Она хочет. Чтобы я шлёпнул. Ещё раз.
Я поднял руку. И шлёпнул. Звонко. Её попа затряслась. Она вскрикнула. Потом засмеялась.
— Всё, — сказала она. — Хватит. Садись. Ужин готов.
Она поставила на стол рыбу. Сыр. Вино. Мы сели. И начали есть. И пить. И общаться. И я смотрел на неё. На её улыбку. На её глаза. И думал: «Что это было? Она правда хочет, чтобы я шлёпал? Или просто играет? » — За что пьём? — спросил я.
— За тебя, — сказала она. — За то, что ты вырос. За то, что ты мужчина.
Я посмотрел на неё. На её улыбку. На её глаза. И поднял бокал.
Она улыбнулась. Мы чокнулись. Выпили. Вино было хорошим. Терпким. Красным. Оно согрело горло. Разлилось по груди. Я поставил бокал. Взял вилку. Попробовал рыбу. Она была вкусной. Сочной. С хрустящей корочкой.
— Вкусно, — сказал я.
— Спасибо, — она улыбнулась. — Старалась.
Мы ели. Молчали. Но это было не то молчание, что утром. Это было другое. Тёплое. Уютное. Она смотрела на меня. Я на неё. И в этом взгляде было что-то. Что-то, чего не было раньше. Или было, но я не замечал.
— Кость, — сказала она. — А ты... ты вообще думал о том, что будет после армии?
Я пожал плечами.
— Ну, вернусь. Работать пойду. По специальности. Может, в сервис какой-нибудь.
— А с девушкой? — она посмотрела на меня. — Есть у тебя кто-нибудь?
— Нет, — сказал я. — Нету.
— Почему? — она отпила вина. — Такой парень. Молодой. Красивый. Спортивный. Почему нет?
Я посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. И вдруг сказал то, что думал. То, что чувствовал. То, что не говорил раньше.
— Потому что я щас в армию уйду эти малолетки врядли дождутся. И мне не девчонки молодые нравятся, а больше милфочки ну зрелые женщины. Настоящая. Как ты.
Она замерла. Бокал в её руке застыл на полпути ко рту. Она смотрела на меня. Долго. Потом медленно поставила бокал. И улыбнулась. Не широко. Едва заметно. Но улыбнулась.
— Как я? — переспросила она. — Ты это сейчас серьёзно?
— Серьёзно, — сказал я. — Ты же сама знаешь.
Она помолчала. Потом сказала:
— Кость. Я твоя мама. Ты не должен так думать.
— А я думаю, — сказал я. — И не могу перестать.
Она смотрела на меня. И в её глазах было что-то. Что-то, от чего у меня внутри всё сжималось. Что-то, что я не мог понять. Страх? Или желание? Или что-то ещё?
— Кость, — сказала она тихо. — Давай не будем.
— Не будем что? — спросил я.
— Не будем... — она запнулась. — Не будем говорить об этом. Хорошо?
Я кивнул. Но не отвёл взгляд. Она тоже. Мы смотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё. Всё, что мы не сказали. Всё, что мы не сделали.
НЕ ЗАБЫВАЕМ СТАВИТЬ ОЦЕНКИ И ПИСАТЬ КОММЕНТАРИИ, ЧЕМ БОЛЬШЕ БУТЕ ОЦЕНОК ТЕМ БЫСТРЕЕ ПУБЛИКУЮ СЛЕДУЮЩУЮ ЧАСТЬ.😉😘💋 А для самых не терпеливые 1 -5 часть уже есть тут -
наш ТГ
Она взяла бокал. Отпила. Поставила. Потом сказала:
— Слушай. А что ты там сегодня с Мишей был в ТЦ?
Я посмотрел на неё. На её лицо. На её глаза. И понял: она хочет узнать что то за него. Не просто так.
— Да — сказал я. — Гуляли с парнями. Ничего особенного. Просто общались.
— А про меня? — она смотрела на меня. — Он спрашивал?
— Спрашивал.
— И что ты сказал?
— Сказал, что ты у меня огонь. Что ты красивая. Что ты... — я замолчал.
— Что я? — она подалась вперёд.
— Что ты — женщина, — сказал я. — Настоящая.
Она замерла. Потом медленно откинулась на спинку стула. И улыбнулась. Широко. Довольно.
— Огонь, значит, — сказала она. — Ну надо же.
— А что, — я пожал плечами. — Правда.
— А Миша? — она посмотрела на меня. — Что он сказал?
— Ничего, — сказал я. — Просто улыбался. И намекал.
— На что?
— На то, что вы... — я замолчал.
— Что мы? — она смотрела на меня. Прямо. В глаза.
— Что вы с ним были в ванной, — сказал я. — На дне рождения.
Она замерла. Её лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза расширились. Она смотрела на меня. И молчала. Долго. Потом сказала:
— Кость. Это не твоё дело.
— Я знаю, — сказал я. — Но я хочу знать.
— Зачем? — она нахмурилась. — Зачем тебе это?
— Потому что я ревную, — сказал я.
Она смотрела на меня. Долго. Потом встала. Подошла ко мне. Сзади. Положила руки на мои плечи. Наклонилась. К моему уху. И прошептала:
— Кость. Ты не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю, — сказал я.
— Нет, — она покачала головой. — Не понимаешь.
Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. И в её глазах было что-то.
— Что ты хочешь сказать? — спросил я.
Она улыбнулась. Тихо. Загадочно. И сказала:
— Ничего. Пока ничего. Давай просто закончим ужин. Хорошо?
Я кивнул. Но не отвёл взгляд. И она тоже. Мы смотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё. Всё, что будет. Всё, что должно случиться. И всё, что мы боялись.
После того ужина всё изменилось. Резко. Как будто кто-то щёлкнул выключателем. Или как будто она приняла решение. И это решение было — нет.
Утром она вышла из своей комнаты. В лосинах. Чёрных. Плотных. И в футболке. Обычной. Белой. Без выреза. Без кружев. Без ничего. Волосы собраны в хвост. На губах — ничего. Никакой помады. Никакого блеска. Просто мама. Обычная мама.
Я сидел на кухне. Смотрел на неё. И не понимал. Наднях была — ночнушка. Прозрачная. Её рука на моём члене. Её шёпот. А сегодня — лосины. Футболка. Хвост.
— Доброе утро, — сказала она. Обычным голосом. Без улыбки. Без игры.
— Доброе, — сказал я.
Она налила себе кофе. Села напротив. И начала пить. Молча. Смотрела в телефон. Листала что-то. Не смотрела на меня. Не улыбалась. Не флиртовала.
Я смотрел на неё. И чувствовал, как что-то внутри сжимается. Что-то, что было вчера. Что-то, что было тёплым. Игривым. Живым. Исчезло. Осталось только это. Обычное. Серое. Мамино.
— Мам, — сказал я. — Ты чего?
— Что? — она подняла глаза. Обычные глаза. Без блеска. Без игры.
— Ты... — я запнулся. — Ты какая-то другая.
— Какая? — она нахмурилась.
— Не знаю, — сказал я. — Просто... другая.
— Кость, — она вздохнула. — Всё нормально.
Я не ответил. Но понял. Понял, что она решила. Что она больше не хочет играть. Что она хочет быть мамой. Обычной мамой. И точка.
Дальше — всё покатилось по-другому.
Она перестала ходить в халатиках. Перестала носить короткие юбки. Перестала наклоняться так, чтобы я видел её трусики. Она одевалась просто. Лосины. Шорты. Футболки. Джинсы. Обычная домашняя одежда. Без кружев. Без вырезов. Без ничего.
Я пытался. Обнимал её. Прижимался. Целовал в щёку. В шею. Она отстранялась. Мягко. Но твёрдо.
— Кость, хватит, — говорила она.
— Мам, — я смотрел на неё. — Что случилось?
— Ничего, — она отводила взгляд. — Просто... хватит. Хорошо?
— Но вчера...
— Вчера было вчера, — она перебивала. — А сегодня — сегодня. Всё. Давай не будем.
И уходила. В свою комнату. Закрывала дверь. А я оставался. Стоять. С чувством, что что-то потерял. Что-то, что было близко. И стало далеко.
Она перестала флиртовать. Перестала смотреть на меня как на мужчину. Перестала задерживать взгляд. Перестала улыбаться так, как улыбалась. Она стала просто мамой. Заботливой. Доброй. Обычной.
Я пытался приставать. По-другому. Не так, как раньше. Мягче. Осторожнее. Обнимал её. Когда она готовила. Когда она сидела на диване. Когда она проходила мимо. Прижимался. Тёрся. Она отстранялась. Хмурилась. Говорила:
— Кость, ну хватит. Я же сказала.
— Мам, — я смотрел на неё. — Ну почему?
— Потому что я твоя мама, — она смотрела на меня. Твёрдо. Прямо. — И всё. Точка.
— Но ты же сама...
— Я сама ничего, — она перебивала. — Я была пьяная. Всё. Хватит. Давай жить как нормальные люди. Хорошо?
Я кивал. Отходил. Но внутри всё кипело. Я не понимал. Вчера — одно. Сегодня — другое. Она что, играла? Или испугалась? Или передумала? Я не знал. Но я хотел вернуть. То, что было. Её взгляд. Её улыбку. Её руку на моём члене. Всё.
Дальше — бытовуха. Учёба. Колледж. Дом. Ужин. Телевизор. Сон. Всё как обычно. Как у всех. Как будто ничего не было. Как будто это был сон. Мой сон. Или её. Или наш. Но сон, который закончился.
Миша иногда писал. Спрашивал про неё.
— Как мама? — писал он.
— Нормально, — отвечал я.
— А что она? — он не отставал. — Как у неё дела?
— Всё хорошо, — я сжимал зубы.
— А можно в гости зайти? — спрашивал он. — Просто так. Посидеть. Чай попить.
Я смотрел на эти сообщения. И понимал. Он не ко мне хочет. Он к ней. Он хочет её. Он хочет то, что было. Или то, что могло быть. И я не мог этого позволить. Не хотел. Не мог.
— Не надо, — отвечал я. — У нас... дома нет некого. Или заняты. Или ещё что-то.
— А, — он писал. — Ладно. В другой раз.
— Ага, — я отвечал. — В другой раз.
И клал телефон. И думал: «Он хочет её. А я? Я хочу то же. Я не знаю. Но я не могу позволить ему. Потому что она — моя. Была. ».
Я смотрел на неё. Когда она ходила по квартире. В лосинах. В шортах. В футболке. И думал: Потому что я хочу её. Не как маму. Как женщину. И я буду ждать. Пока она не поймёт. Пока она не захочет. Пока она не вернётся».
Прошёл месяц. Всё в таком же духе. Она ходила как обычно. Никаких халатов. Никаких коротких юбок. Никаких кружев. Она была мамой. Просто мамой. Заботливой. Обычной. А я пытался. Иногда. Обнимал. Прижимался. Целовал в шею. Она отстранялась. Говорила: «Кость, хватит». И уходила.
Миша иногда писал. Спрашивал про неё. Напрашивался в гости. Я отказывал. Он не настаивал. Но и не отставал. Просто ждал. И я знал: он ждёт.
И тут — повестка.
Я пришёл домой. Уставший. После колледжа. Открыл почтовый ящик. Достал конверт. Обычный. Серый. С печатью. Я открыл его. На лестничной клетке. И прочитал.
«Гражданин К. В. подлежит призыву на военную службу. Явиться в военный комиссариат...»
Я стоял. Смотрел на бумагу. И не мог поверить. Я знал, что это будет. Но всё равно. Когда это пришло. Когда это стало реальностью. Бумага. Печать. Дата. Всё изменилось. Всё стало настоящим.
Я поднялся в квартиру. Открыл дверь. Прошёл в свою комнату. Сел на кровать. Уставился в стену. И думал: «Вот и всё. Через пять дней. Военкомат. Вещи. Армия. Я уезжаю. А я так и не попробовал свою мамку. Не узнал. Не почувствовал. Она была рядом. Всё это время. Рядом. И я не смог. Не успел. И теперь — всё. Поезд ушёл. Или не ушёл? Может, ещё есть время?»
Я взял телефон. Написал в общий чат с друзьями: «Пацаны. Мне повестка пришла. Через пять дней в военкомат. С вещами». Ответы посыпались сразу.
Миша: «Да ладно? Серьёзно?» Серёга: «Бля, Костян. Ты чего?» Ваня: «Охренеть. А мы думали, ещё есть время». Дима: «Держись, брат. Мы с тобой». Коля: «Может, отметим? Перед армией?» Женя: «Да, давай. Проводим тебя». Артём: «Я за. Когда?»
Я смотрел на эти сообщения. И думал: «Они хотят проводить. Отметить. Но я не хочу отмечать. Я хочу её. И я не знаю, как это сказать. И как это сделать. И есть ли ещё время».
Я написал: «Давайте после завтра наверное или нужно подумать когда и где». Они ответили: «Ок». Я положил телефон. И пошёл на кухню. Сказать ей.
Она стояла у плиты. Готовила. В лосинах. В футболке. Волосы собраны. Обычная. Мама.
— Мам, — сказал я.
— М? — она обернулась. Улыбнулась. — Голодный?
— Нет, — я сглотнул. — Мам. Мне повестка пришла.
Она замерла. Лопатка в её руке застыла. Она смотрела на меня. Долго. Потом медленно положила лопатку. Вытерла руки о полотенце. Подошла. Встала рядом. И сказала:
— Повестка? Уже?
— Да, — я кивнул. — Через пять дней. В военкомат. С вещами.
Она молчала. Смотрела на меня. И в её глазах было что-то. Что-то, чего я не видел раньше. Страх. Или грусть. Или что-то ещё. Что-то, что она прятала. Что-то, что она не хотела показывать.
— Ну... — она выдохнула. — Этого стоило ждать.
— Да, — сказал я. — Стоило.
— Ты... — она запнулась. — Ты как?
— Не знаю, — сказал я. — Странно. Как будто... как будто не со мной. Или со мной. Но не сейчас. А потом.
Она кивнула. Потом обняла меня. Крепко. Прижалась. Я почувствовал её запах. Духи. Тесто. Что-то тёплое. Женское. Я обнял её в ответ. И в этом объятии было что-то. Что-то, что мы не говорили. Что-то, что мы боялись. Но что было. Было между нами.
И тут — звонок в дверь.
Она отстранилась. Посмотрела на меня. Потом пошла открывать. Я пошёл за ней. В коридор. Она открыла дверь. На пороге стояли Миша и Серёга. У Миши в руках был пакет. В пакете что-то звенело. Бутылки.
— Здрасьте, тёть Оксан! — сказал Миша. Улыбнулся. — Мы вот... Костя сказал. Решили зайти. И проводы обсудить когда и где как отмечать будем.
Она посмотрела на них. На Мишу. На Серёгу. На пакет. И вдруг — улыбнулась. Широко. Радостно. Так, как я не видел уже месяц. Так, как она улыбалась раньше. До того. Как будто ничего не изменилось. Как будто вернулось. То, что было.
— Ой, мальчики, — сказала она. — Проходите. Конечно. Проходите.
Они вошли. В коридор. Миша прошёл и она привет Мишенька как ты ? и она на прижалась к нему. Обняла. Поцеловала в щёку. Горячо. Долго. Так, что я увидел. Как её губы касаются его кожи. Как она задерживается. Как она улыбается. Как она смотрит на него. Снизу вверх. Так, как смотрела на меня. Раньше.
Я стоял. Смотрел. И чувствовал, как что-то внутри сжимается. Как что-то горит. Как что-то рвётся. Ревность. Злость. Возбуждение. Всё смешалось. И я не знал, что делать. Что сказать. Как реагировать. Я просто стоял. И смотрел. Как моя мама прижимается к моему другу. Как она целует его. Как она радуется.
💋 А для самых не терпеливых 1 -5 часть уже есть тут -
наш ТГ