I. Утро после
В то утро, когда я развязал её в кабинете, она не сразу смогла встать.
Я снял верёвки — по одной, от угла к углу, — и она осталась сидеть в кресле: руки на коленях, голова опущена, плечи вздрагивают. Я присел рядом.
— Вика.
Она подняла голову. Глаза красные, но улыбается — широко, глупо, счастливо, как человек, который только что проснулся после долгого сна и не верит, что всё это было наяву.
— Я в порядке, — сказала она. — Правда. Я просто... — она выдохнула. — Дай мне минуту.
Я дал ей минуту. Потом ещё одну. Потом взял на руки и отнёс на диван.
И весь день она была как пьяная.
Она ходила по дому и не могла остановиться. Обнимала меня со спины, когда я стоял у плиты. Целовала в шею, в плечо, в затылок. Прижималась всем телом и стояла так, молча, по минуте.
— Спасибо, — говорила она. — Спасибо. Спасибо.
— За что?
— За то, что ты это сделал. За то, что не испугался. За то, что был рядом.
Она варила кофе и напевала. Она мыла посуду и напевала. Она складывала детские вещи и напевала — тихо, себе под нос, — и я смотрел на неё и думал, что не видел её такой очень давно.
— Я не знала, что во мне столько всего, — сказала она за обедом. — Я думала, что знаю себя. Каждый сантиметр. А оказалось — нет.
— И что теперь?
— Теперь? — она улыбнулась. — Теперь я хочу знать всё остальное.
II. Вечер
Дети уснули в девять. Мы лежали в постели — голые, под одним одеялом, — и она долго молчала, глядя в потолок.
— Олег.
— Мм?
— Я хочу тебе кое-что сказать. Только не смейся.
— Не буду.
Она повернулась на бок, лицом ко мне.
— Был один момент, — сказала она. — Когда мне было не по себе. Не больно. Не страшно. Просто... не по себе.
— Какой?
— Когда я кончала. — Она помолчала. — Я всё время думала, что могу... — она запнулась. — Ну, ты понимаешь. Что могу обкакаться.
Я не засмеялся. Она посмотрела на меня и продолжила:
— Я всё время напрягала анус. Изо всех сил. Чтобы ничего не случилось. И из-за этого не могла расслабиться до конца. Как будто половина меня кончала, а вторая половина стояла на страже.
— И часто ты об этом думала?
— Всё время. Каждую секунду. — Она вздохнула. — Я не могла отпустить. Понимаешь? Я хотела, а не могла.
Я лежал и смотрел в потолок. Потом сказал:
— А если попробовать пробку?
— Что?
— Маленькую анальную пробку. Она держит всё внутри. И тебе не придётся напрягаться. Ты сможешь расслабиться полностью.
Она долго молчала.
— Нет, — сказала она наконец. — Туда — нет. Я никогда... — она запнулась. — Я никогда этого не разрешала. И я боюсь, что будет больно.
— Я сделаю очень мягко.
— Олег.
— Я обещаю. Если тебе будет больно — я остановлюсь. Сразу. Ты даже не успеешь сказать.
Она смотрела на меня. Потом вздохнула.
— Ладно, — сказала она. — Но если будет больно...
— Я остановлюсь.
— Хорошо.
III. Следующее утро
Утром я всё приготовил, пока она была в душе.
Она вышла — в халате, с мокрыми волосами, — и остановилась на пороге спальни.
Кровать была застелена чёрным винилом. В изножье лежала секс-подушка. На тумбочке — бутылка смазки на масляной основе, тягучей, с лёгким запахом миндаля, и маленькая бархатная коробочка.
— Что это? — спросила она, кивнув на коробочку.
— Открой.
Она открыла. Внутри, на чёрном бархате, лежала пробка — небольшая, из гладкого металла, с круглым красным камнем на конце. Камень был тёмно-красный, как вино, и в утреннем свете в нём что-то двигалось, как будто внутри горел маленький огонь.
— Олег...
— Красивая?
— Красивая, — сказала она тихо. — Но я всё равно боюсь.
— Я знаю. Ложись.
Она легла на живот. Я взял красные верёвки — те самые, из комода, — и привязал её запястья к изголовью, а щиколотки — к изножью. Не звездой, а иначе: руки вперёд, ноги вместе. Потом подсунул ей под бёдра секс-подушку — и её попка сама поднялась, отклячилась, оказалась выше спины.
Она охнула.
— Олег, я...
— Тихо. Просто лежи.
Я налил масла на ладони. Оно было тёплое — я подержал бутылку в горячей воде, пока она мылась, — и пахло миндалём.
Начал с плеч. Медленно, глубоко, разминая. Потом спина — вдоль позвоночника, по лопаткам, — и она выдохнула и обмякла.
— Хорошо, — сказала она. — Очень хорошо.
— Это только начало.
Я спустился ниже. Поясница. Бока. Потом — попка. Я налил ещё масла и положил ладони на её ягодицы, и она вздрогнула.
— Расслабься.
— Я пытаюсь.
— Не пытайся. Просто дыши.
Я разминал её медленно, кругами, и постепенно круги становились меньше, а руки — ближе к ложбинке. Она дышала всё чаще. Я чувствовал, как под моими ладонями ходят мышцы — сначала напряжённые, потом мягче, потом совсем мягкие.
Я налил масла на пальцы и провёл по ложбинке — сверху вниз, один раз. Она дёрнулась.
— Олег.
— Тихо.
Я вернулся. Ещё раз. И ещё. Каждый раз — чуть медленнее, чуть ближе. Потом положил подушечку пальца на её анус и просто подержал — не двигая, не нажимая.
Она замерла.
— Что ты делаешь?
— Ничего. Просто держу.
— Зачем?
— Чтобы ты привыкла.
Я держал. Секунду. Две. Три. Потом начал двигать пальцем — еле-еле, по кругу, — и она выдохнула, и я почувствовал, как её анус под пальцем начал расслабляться. Медленно, миллиметр за миллиметром, он открывался — как цветок, как будто сам, без всякого усилия с моей стороны.
— Олег, — сказала она. Голос был странный. — Я чувствую.
— Что?
— Я чувствую, как он... открывается. Это... — она запнулась. — Это приятно. Я не думала, что будет приятно.
Я взял пробку. Камень блеснул.
— Сейчас будет холодно, — сказал я. — Металл.
— Хорошо.
Я приставил кончик к её анусу. Она напряглась.
— Дыши. На выдохе.
Она выдохнула. Я нажал — мягко, медленно, — и пробка вошла. Легко. Так легко, что я сам удивился.
Она вскрикнула — коротко, удивлённо, — и замерла.
— Больно?
— Нет. — Она помолчала. — Нет. Совсем не больно. Я чувствую... наполненность. Странную. Но не больно.
Я сел на край кровати и посмотрел.
Вот это было зрелище.
Она лежала на животе, растянутая между изголовьем и изножьем, и её попка была поднята высоко — подушка держала её, отклячивала, — и в ложбинке между ягодицами горел красный камень. Тёмно-красный, как вино, он блестел в утреннем свете, и от этого её тело казалось ещё более беззащитным и ещё более развратным.
А ниже — там, где всё было открыто, — её киска была мокрая. Набухшая, припухшая, она блестела так, что я видел, как из неё тянется ниточка вниз, к винилу. Губки были растянуты, раскрыты, и дырочка — та самая, — была открыта так широко, что я видел её изнутри: тёмную, пульсирующую, готовую.
Я провёл пальцем — один раз, снизу вверх. Палец вошёл легко. Слишком легко.
— Олег, — сказала она. — Что ты...
Я ввёл второй палец. Потом третий. Потом четвёртый — все четыре, до костяшек, — и она закричала.
— О боже...
— Смотри, — сказал я. — Ты даже не заметила. Я не добавил ни капли смазки.
— Что?
— Ты приняла четыре пальца без смазки. Ты вся течёшь.
Она застонала и попыталась податься назад — насколько позволяли верёвки.
Я начал двигать рукой. Медленно, глубоко, — и она принимала всё, до костяшек, и с каждым движением из неё вырывался чавкающий звук.
— Ещё, — сказала она. — Ещё.
Я ускорился. Большой палец лёг снаружи, на клитор, и она закричала.
— Олег, я...
— Давай.
— Я не могу...
— Давай.
И она кончила.
Из неё ударило — обильно, горячо, — мне на руку, на живот, на винил. Она выгнулась, насколько позволяли верёвки, и закричала так, что я услышал, как дребезжит что-то на тумбочке.
Я вытащил пальцы. Она тяжело дышала.
— Ещё, — сказала она. — Пожалуйста. Ещё.
— Ты уверена?
— Да. Всю. Я хочу всю.
Я собрал руку в конус и приставил к её входу. Она была раскрыта так, что я вошёл почти без сопротивления — до запястья, одним движением.
Она вскрикнула.
— Стоп?
— Нет. — Она выдохнула. — Нет. Продолжай.
Я сжал руку в кулак.
— Олег... — сказала она. — Что ты...
— Ты просила.
— Да. — Она застонала. — Да. Работай. Как отбойным молотком. Пожалуйста.
И я начал.
Кулак ходил в ней тяжело, ритмично, — и с каждым ударом из неё вырывался звук, от которого у меня звенело в ушах. Она кричала, не сдерживаясь, и верёвки натягивались так, что кровать скрипела.
— Ещё! — кричала она. — Ещё! Не останавливайся!
Я не останавливался.
И тут её накрыло.
Сквирт ударил фонтаном — не вниз, а в стороны, — и брызги разлетелись по всей кровати: по винилу, по подушке, по стене. Мне попало в лицо — горячо, солоно, — и я на секунду зажмурился, а когда открыл глаза, она всё ещё кончала, и вторая волна шла за первой, и третья за второй.
Я держал кулак и смотрел, как она бьётся. Как трясутся её бёдра. Как пальцы на связанных руках сжимаются в кулаки. Как красный камень в её попке покачивается в такт.
— Хватит, — прошептала она наконец. — Хватит. Пожалуйста.
Я вышел — медленно, осторожно, — и она обмякла на кровати.
А у меня стоял так, что было больно.
Я не удержался. Взял её за бёдра — она была раскрыта, огромная, влажная, хлюпающая, — и вошёл. По самые яйца. Одним движением.
Она вскрикнула.
— Олег!
— Тихо.
— Ты... — она выдохнула. — Ты весь внутри. Я чувствую тебя всего.
Я начал двигаться. И почти сразу понял: слишком свободно. Она была растянута так, что мой член ходил в ней, как в тёплой воде, — и я не чувствовал того, что должен был чувствовать.
Тогда я потянулся к тумбочке и взял вибратор.
— Что ты... — начала она.
— Тихо.
Я приложил вибратор к клитору и включил. И вошёл снова — одновременно.
Она закричала так, что я услышал, как в соседней комнате что-то упало.
Два ствола. Я и вибратор. Я двигался в ней, и вибратор жужжал, и она металась в верёвках, и из неё текло так, что винил под нами стал скользким, как лёд.
— Олег! — кричала она. — Олег! Я не могу! Я не могу больше!
— Можешь.
— Я...
— Можешь.
И она кончила ещё раз — четвёртый, пятый, я сбился со счёта, — и я почувствовал, как меня самого подхватывает.
Я вышел. Взял её за волосы — мягко, но твёрдо — и повернул лицо к себе.
— Открой рот.
Она открыла.
Я кончил ей на лицо. На щёку, на губы, на подбородок, — и часть попала в рот, и она облизала губы и посмотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько всего, что у меня подкосились ноги.
Я сел на край кровати. Она лежала связанная, тяжело дышащая, с моей спермой на лице, и улыбалась.
— Ещё, — сказала она.
— Что?
— Ещё. — Она повернула голову. — Не развязывай. И не выключай.
Вибратор всё ещё жужжал — я оставил его у неё между ног, — и она выгибалась от каждого толчка.
— Вика.
— Пожалуйста. — Она посмотрела на меня. — Я хочу ещё. Я хочу, чтобы ты снова был внутри. Рукой.
Я выключил вибратор. Вытащил его.
И вставил руку.
Кулак вошёл сразу. Легко. Без сопротивления, без смазки, без подготовки — она была раскрыта так, что приняла его, как будто так и надо.
Она выдохнула — длинно, счастливо, — и закрыла глаза.
— Вот, — сказала она. — Вот так. Не убирай.
Я сидел на краю кровати, с рукой внутри неё, и смотрел, как она лежит — растянутая, связанная, с красным камнем в попке, с моей спермой на лице, — и думал, что утро только началось.