Пальцы.
Она почувствовала их раньше, чем проснулась. Они шли вдоль позвоночника, от лопаток вниз, к пояснице, и это было медленно, почти лениво, как будто он читал её на ощупь, как будто ей было написано что-то важное, и он не хотел пропустить ни строчки.
Лиза лежала на животе, лицом в подушку, и улыбалась в наволочку. Пахло стиральным порошком и им. За окном было серо (ноябрь в Питере вообще не балует), но здесь, под одеялом, в этом коконе из их тепла, было так хорошо, что не хотелось дышать.
— Проснулась, — сказал он. Не спросил. Констатировал.
Она промычала что-то. Его ладонь легла на её ягодицу и осталась там. Просто лежала, тяжёлая, тёплая, своя. Лиза выгнулась, подставляясь, и услышала его смех, низкий, сонный, от которого у неё всегда что-то переворачивалось где-то под рёбрами.
— Не сейчас, — сказал он. — У меня пара через час.
— Успеешь.
Она повернулась к нему. Дима лежал на спине, одна рука за головой, вторая всё ещё на её бедре. Глаза полуприкрыты. На щеке след от подушки. Двадцать три года, а выглядит как пацан. Её пацан.
Лиза прижалась к нему, положила голову на плечо. От него пахло сном, тёплым, немного кислым, абсолютно своим. Она вдохнула этот запах, как вдохнула бы воздух после долгого нырка.
— Я люблю тебя, — сказала в ключицу.
— Знаю, — ответил он.
Она ткнула его кулаком в бок. Он засмеялся, обнял, притянул ближе.
— Я тоже. Дурочка.