К семи вечера в доме наконец настала тишина. Весь день он выл, грохотал и плевался пылью, а теперь притих, будто выдохся, — и в этой тишине я спустилась вниз поглядеть, во что превратилась моя обитель за один рабочий день. Коридор было не узнать. Там, где ещё утром желтел бабушкин кафель из нулевых и пузырились обои, теперь голел ободранный до кирпича остов: ровные борозды штроб под проводку, выметенный пол, мешки со строительным боем, сложенные в углу аккуратной пирамидой. Пахло цементом, мокрой пылью и мужиками. За один день эти черти своротили объём, на который я мысленно закладывала неделю нытья и проволочек. Что ни говори, а Руслан дело знал — и бригаду свою держал в кулаке, не забалуешь.
Сама бригада паковалась во дворе, в жидкой тени «Газели», и вся, не сговариваясь, пожирала меня глазами. Я вышла на крыльцо в том же коротком халатике — а чего стесняться. Витя, здоровенный бык, таскал в кузов инструмент, но при каждом проходе разворачивал тяжёлую башку и в открытую залипал на мои голые ноги. Утром, когда он по дурости вломился в спальню и застал хозяйку раком под бригадиром, парня заклинило намертво. С тех пор всякое стеснение с него слетело: смотрел жадно, насупленно, исподлобья — то ли прикидывал, каково оно, то ли просто не мог развидеть. Антон, тощий и молодой, не отставал — раздевал меня глазами нагло, в открытую, и по кислой роже видно было, как он жалеет, что наверх тогда понесло Витю, а не его. Один Михалыч, старый и невозмутимый, как черепаха, смолил в кабине и на всё это кино смотреть не желал: видал он таких хозяек, и зады их видал, и чем такие стройки кончаются — тоже.
— Так, по домам, — Руслан хлопнул ладонью по пыльному борту, и бригада засуетилась. — Витя, завтра к восьми, не проспи. Антоха, перфоратор не забудь во дворе!
— А ты, Русланыч? — Витя кивнул на чёрный джип, оставшийся у ворот, потом зыркнул на меня, потом снова на джип.
— А я задержусь. С хозяйкой ещё кое-что по объекту не закрыто, — сказал Руслан ровно, не моргнув, и только уголок рта у него дёрнулся. По роже было совершенно ясно, какое именно «кое-что». — До завтра!
«Газель» чихнула, выпустила облако сизого дыма и, переваливаясь, выползла со двора. Звук мотора растаял за поворотом, и дом с участком разом провалились в густую, звенящую тишину. Только кузнечики в траве да где-то далеко надрывалась чужая собака.
Руслан стянул через голову пропылённую футболку и небрежно повесил её на перила. Тело у него было под стать характеру — тяжёлое, матёрое, с плотным пивным пузом и седоватой шерстью на груди.
— Идите в душ, — я повела плечом. — Ванна наверху живая, внизу-то у нас, как видите, апокалипсис. А я пока ужин организую.
Он потопал наверх, а я взялась за телефон. Заказ собрала за две минуты, на голодную злость: сет роллов пожирнее, большую пиццу — потому что роллами такого кабана только раздразнишь, — и колу. Доставка пообещала сорок минут. Потом я залезла в то, что у нас гордо звалось «баром», а по факту в кухонный шкафчик над микроволновкой, и выудила початую бутылку дорогущего виски — её держали для «нужных людей»: партнёров, начальства, всякой важной птицы. Ну а гость сегодня был самый что ни на есть нужный, прямо стратегический. Себе я вытащила из холодильника запотевшее просекко — виски с его аптечным торфяным привкусом я не понимала и не любила, мне бы чего попроще да попузырчатее.
Сверху ровно зашумела вода. Я постояла посреди раздолбанной кухни с холодной бутылкой в руке, слушая этот шум, — и низ живота заныл, знакомо и настойчиво. Утренний наскок в спальне раздразнил, а толком не закрыл: весь день я потом ходила взвинченная, сжимала бёдра, ловила на себе мужицкие взгляды и медленно закипала. А наверху сейчас, голый и мокрый, стоял ровно тот, кто всё это и устроил. Сорок минут до доставки. Грех терять время.
Халат я скинула прямо на ступеньках, переступила через него и голышом поднялась на второй этаж. Дверь в ванную была прикрыта неплотно, из щели валил горячий пар и тянуло моим дорогим гелем. Руслан стоял под душем спиной ко мне, упёршись обеими ладонями в плитку, и подставлял загривок под струю. Широкая мокрая спина, тяжёлые плечи, крепкий зад, мокрая стриженая голова. Большой, основательный, занимал собой полдушевой. Я залюбовалась — чисто из практического, хозяйского интереса, как любуются добротной, надёжной техникой, которая не подведёт.
Отодвинула стеклянную шторку и шагнула под воду, к нему.
— Вот, решила проверить, всё ли вы тут как следует намываете. А то раздразнили меня с обеда своими разговорами да и слиняли работать, некрасиво как-то, — я прижалась к его мокрой спине всем телом. Тяжёлая грудь расплющилась о горячую кожу, твёрдые соски проехались по лопаткам, и я медленно повозила ими вверх-вниз, обнимая его сзади. Ладони пошли гулять: сначала по плечам — широким, тяжёлым, скользким от воды и геля, — потом ниже, по спине, по бокам, где под зрелым мужским жирком перекатывались основательные, рабочие мышцы. Я огладила его плотный живот, зарылась пальцами в жёсткую мокрую шерсть на груди, царапнула ногтями обратно вниз, через пупок, по дорожке волос — туда, ниже.
Член я нашла ладонью уже наполовину твёрдым, тяжёлым, горячее всего остального тела. Обхватила, сжала, прокатила в кулаке от основания к головке и обратно — и он отозвался сразу: дёрнулся, потяжелел, начал твердеть и наливаться прямо в руке, упираясь набухающей головкой мне в ладонь. Другой рукой я нашла его яйца, оттянутые горячей водой, тяжёлые, легла на них ладонью, перекатила, чуть сжала. Руслан низко, довольно заурчал, завёл руку назад, накрыл лапищей мою грудь, смял, потискал, прошёлся жёстким большим пальцем по соску — и наконец грузно развернулся ко мне лицом.
— Это ещё кто кого раздразнил, — он скользнул тяжёлым взглядом по моей мокрой груди, по торчащим от горячей воды соскам. — Ты весь день жопой передо мной мотала, у меня аж зубы сводило.
— Не понимаю, о чём вы, — невинно сказала я и опустилась перед ним на колени, прямо на мокрый кафель.
Вода лупила меня по затылку, по спине, стекала по лицу, заливала глаза. Член перед носом стоял уже почти колом — толстый, тяжёлый, с тугой налитой головкой, на которой блестела не то вода, не то что-то погуще. Я взяла его в кулак у основания, оттянула кожу и сперва просто поводила губами по самому кончику — дразняще, чувствуя, как он подрагивает от нетерпения, как солоновато расходится на языке выступившая капля. А потом разом обхватила головку ртом и пропустила глубоко, плотно, до тугого упора в горле, без всяких церемоний и реверансов.
Руслан выдохнул сквозь зубы и зарылся пальцами мне в мокрые волосы.
— О-о, вот это другой разговор, — пробормотал он сверху. — Ну-ка, покажи, что умеешь ротиком.
Я и показала. Заработала ртом жадно, со вкусом: насаживалась до самого горла, пока не подкатывал кашель, замирала, давясь, тянулась обратно — медленно, плотно сжимая губами, — и снова брала до упора. То, что не влезало, обхватила кулаком и подкручивала в такт, скользя по мокрой коже; другой рукой придерживала и перекатывала его тяжёлые яйца. В кафельной коробке всё звучало гулко и бесстыже: влажное чавканье, хлюпанье, мои сорванные вдохи, его низкий рык сверху. Слюна текла, но душ тут же её смывал, лил мне на лицо, на грудь, и я фыркала, моргала, глотала воду пополам с ним и не сбавляла. Подняла на него глаза снизу вверх — щёки втянуты, губы враспор — и держала его взгляд, и от того, какой у него сделался вид, разморённый и поплывший, у меня самой между ног стало горячо и скользко.
Он не торопил — просто придерживал ладонью, направлял, лениво и по-хозяйски, и неотрывно смотрел сверху, как его толстый ствол ныряет между моих губ и выныривает блестящим. В голове у меня, как всегда некстати, мелькнул Виталик — сидит сейчас в своём дождливом Питере, ковыряет вилкой гостиничный салат, переживает за контракт и за то, как там его девочка одна управляется с ремонтом. Управляюсь, милый. На коленях, в душе, с членом прораба во рту. Прямо-таки отлично управляюсь.
— Хорош, хорош, — Руслан вдруг подхватил меня ладонью под подбородок и мягко, но непреклонно отстранил, потянул вверх. Член выскользнул изо рта с пошлым влажным звуком. — Это всё, Ириш, на потом. Вечер длинный.
Я поднялась на ноги, отёрла рот тыльной стороной ладони, облизнулась.
— Как скажете, — мурлыкнула я, и от собственной покорности, и от этого хозяйского «на потом» внизу живота сладко потянуло.