Джессика повернула ключ трижды, плечом толкнула дверь, и та наконец поддалась с противным скрипом, будто жаловалась на судьбу. В нос сразу ударило: сырая штукатурка, дешёвый «Морской бриз» из баллончика и въевшийся навсегда запах жареной рыбы с луком от соседей сверху. Квинс, два месяца самостоятельной жизни, и уже кажется, что так было всегда.
Она сбросила рюкзак прямо на пол — половицы скрипнули. Квартира была крошечной: одна комната-студия размером с гараж, с кухонным уголком и «ванной», где унитаз и душ разделяла только пластиковая занавеска в плесени. Окно выходило в узкий колодец между домами, так что даже днём здесь царил сероватый полумрак. На подоконнике стояла одинокая банка энергетика и засохший кактус, которого она забыла полить ещё неделю назад.
Холодильник — древний, жёлтый, с облупившейся эмалью — загудел, когда она открыла дверцу. Внутри, как всегда, почти пусто:
— остатки вчерашней пиццы с засохшим сыром по краям,
- почти пустая банка арахисового масла (её личный спаситель),
- две бутылки дешёвой колы,
- и одинокий йогурт, срок которого истёк позавчера.
Она достала масло и хлеб — хлеб был уже чёрствый, но ещё съедобный, если поджарить в тостере. Тостер, правда, иногда искрил, но пока работал.
Джессика стянула с себя униформу закусочной — чёрную футболку с логотипом и чёрные штаны, пропитанные запахом фритюра. Под футболкой — простой белый спортивный лифчик, который уже давно потерял форму и слегка натирал. Грудь у неё была маленькая, почти мальчишеская: аккуратные, плоские холмики с бледно-розовыми сосками, которые сейчас, от усталости и прохлады квартиры, слегка затвердели. Она провела ладонью по рёбрам — кожа обтягивала кости, живот впалый, мышцы пресса едва заметны от постоянной беготни и недоедания. Бёдра узкие, ноги длинные, но худые, с проступающими венами после двенадцатичасового дня на ногах. Попа тоже небольшая, упругая, но без лишнего объёма — тело девушки, которая слишком много работает и слишком мало ест.
Она прошла в «душ» — кафель на полу потрескался, а в углу росла подозрительная чёрная плесень. Горячая вода сегодня решила быть милосердной: потекла тёплой струйкой. Джессика встала под неё, закрыла глаза и позволила воде смыть с себя запах жареного лука и пота. Мыло было дешёвым, с резким цветочным ароматом. Она намылила плоский живот, провела ладонями по маленькой груди, чувствуя, как соски снова реагируют на прохладный воздух, когда вода на секунду пропала. «Опять…» — пробормотала она сквозь зубы, но улыбнулась. Никто не стучит в дверь и не спрашивает, почему она моется в час ночи.
Вытерлась старым полотенцем, которое уже давно потеряло мягкость, и надела огромную мужскую футболку — единственную «пижаму», которую смогла найти на распродаже. Футболка свисала почти до середины бёдер, открывая длинные худые ноги.
На кухне она сделала себе тост с арахисовым маслом и села за пластиковый столик, купленный за пять долларов на гаражной распродаже. Ноги ныли, спина болела, пальцы правой руки всё ещё слегка дрожали от сканирования коробок на складе. Завтра в шесть утра — снова смена официанткой, потом вечером — склад до одиннадцати. График убивал, но деньги — пусть и крошечные после вычета аренды, транспорта и еды — были только её.
Она откусила тост, жуя медленно, и посмотрела в окно на кирпичную стену напротив. Где-то вдалеке выла сирена, а в соседней квартире кто-то громко ругался по-испански. Джессика улыбнулась уголком губ, устало, но по-настоящему.
«Зато это моё», — подумала она, чувствуя, как ноют мышцы и как приятно пусто в голове от усталости.
Свобода пахла плесенью, фритюром и дешёвым мылом.
И всё равно она была сладкой. Как Америка: потрёпанная, полуголодная, но упрямо стоящая на своих двоих — худых, усталых, но своих.