Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Гоблины. Охота на супергероинь. Глава 3

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

В главном логове гоблинов кишело жизнью. Семнадцать гоблинят копошились в углу, на груде соломы и обглоданных шкур. Маленькие и хищные: красные глаза блестели в полумраке, крошечные клыки пробовали на вкус всё, что попадалось под лапы. Один из них, самый крупный, с лёгким золотистым отливом на зелёной коже — наследие матери-амазонки, — уже пытался встать на задние лапы, шипя на братьев, которые толкались слишком близко. Они не плакали, как человеческие младенцы. Они урчали и царапались, инстинктивно зная, что слабость — это смерть.

Старший гоблин стоял в проходе и смотрел. Жёлтые глаза блестели удовлетворённо. Скоро гоблины вырастут, станут настоящими чемпионами, не каждый день получается оплодотворить такую первоклассную самку золотого ранга. Сейчас он не сильно боялся, видя столь жалкое человеческое создание.

Десма лежала в центре, на той же окровавленной подстилке. Её тело, которым гордилась каждая амазонка, растоптано: живот опал, кожа висела складками, покрытая синяками и засохшей кровью, ноги разведены с висящими половыми губами и зияющей дырой вместо влагалища. Обычные гоблины уже потеряли интерес к ней на время: старший запретил подходить, пока она не окрепнет для следующего "зачатия". Амазонка не шевелилась, только дышала.

Грудь, прежде твёрдая и маленькая, теперь набухла и соски потемнели. Лактация началась — молоко выходило из желез густыми, тяжёлыми струями, которые сами вытекали и стекали по рёбрам.

Старший детёныш — тот, с золотистым отливом, которого уже мысленно звали Клыкастым, — первым не выдержал. Он оттолкнул двоих помельче, зашипел так, что те отпрянули, и на четвереньках подобрался к матери. Нос задёргался, улавливая сладковато-металлический запах. Маленькие когти впились в солому по бокам от её груди, он прижался мордой к левому соску — и сразу заурчал, низко от удовольствия.

Первый рывок и укус соска. Молоко брызнуло ему в глотку, часть вытекла из уголков рта, стекая по подбородку на грудь матери. Он глотал, давясь, чавкая, маленькие уши прижаты, глаза зажмурены от удовольствия.

Остальные гоблинята, до того тихо рычавшие и толкавшиеся, разом замерли. Запах молока ударил им в ноздри, и инстинкт взял верх над страхом перед старшим. Через несколько секунд уже трое висели на Десме. Один присосался к правому соску, второй пытался оттолкнуть, но только глубже вдавливал морду в мягкую плоть. Третий, самый мелкий, не доставал до груди — он вцепился зубами в складку живота, где молоко стекало ручейком, и принялся жадно лакать прямо с кожи, давясь и кашляя. Ещё двое полезли снизу, толкаясь головами, пытаясь пролезть между раздвинутых ног — там тоже пахло притягательно, смешанным с кровью и послевкусием родов.

Десма не сопротивлялась.

Её глаза полуприкрыты, взгляд расфокусирован. Иногда слабо вздрагивала, когда кто-то слишком сильно тянул сосок или вонзал когти в уже израненную кожу. Один раз она издала короткий, сиплый стон — не от боли, а от странного, почти болезненного облегчения, когда переполненная грудь наконец начала пустеть.

Клыкастый оторвался первым. Живот гоблина округлился, кожа натянулась, соски матери покрылись слюной и следами мелких зубов. Он облизнулся длинным серым языком, посмотрел на остальных братьев с презрением и ударил ближайшего лапой по морде — мол, место занято, отвали.

Но молоко всё текло и текло. С таким питанием детёныши гоблинов быстро наберутся сил. Тем более молоко Десмы, пропитанное её воинственной кровью — кровью амазонок, что веками оттачивали тела в битвах и ритуалах плодородия, — несло в себе нечто большее. Божественная сила Афины. Гоблины не рождались сильными — они крали силу. И теперь сила Афины передалась и этим мерзким созданиям.

Вместо жалких пищащих гоблинят теперь лежала стая молодых хищников. Сильнее. Быстрее. Плодовитее. Уже через день-два они будут способны покрыть любую самку в округе, а через неделю — рвать глотки взрослым воинам.

Старший гоблин почуял беду ещё до того, как она обрела форму. Его нос, сморщенный и покрытый шрамами от множества драк, дёрнулся в воздухе пещеры — сладковатый запах новорождённых смешивался с едкой вонью пота и крови, но под ними скрывался другой, чужой: свежий ветер с примесью соли и пота сильных человеческих самок. Они ещё далеко, но уже рыскали по лесу, отсекая патрули и часовых на подходах. Чувствовал это — знакомые визги сородичей на периметре обрывались резко. Они близко. Рыскали по лесу, хотели найти главное логово.

Старший дождался, когда выводок насытится. Одним резким рыком заставил семнадцать молодых хищников разом вскочить, шипя и скаля клыки. Если взять всех — стая будет шуметь, оставит следы, замедлится. А ему нужны были только лучшие.

Он резко повернулся к остальным гоблинам — взрослым, тощим, покрытым шрамами, что толпились в проходах. Их было около сотни. Слабое звено.

— Остаётесь, — прорычал старший тихо, но так, что каждый услышал. — напасть, есть людей.

Они зашипели в ответ — смесь страха и покорности. Никто не посмел возразить. Старший уже повернулся к своим детёнышам.

— Вы — со мной. — прорычал старший, и они послушались мгновенно.

Выводок вышел из главного логова бесшумно, как тени и направилась в другое тайное убежище.

Амазонки

Лидия заметила первая — мелкого, сгорбленного, с луком из кривой ветки, который прятался за стволом старого дуба. Он даже не успел натянуть тетиву. Стрела Лидии вошла ему точно в глазницу, пробив череп насквозь. Тело осело без звука, как тряпичная кукла.

— Первый, — тихо сказала она, уже перезаряжая лук.

— Опять эта вонь, — пробормотала Лидия, морщась. — От него так несёт, будто он неделю в нечистотах плавал.

Эвриала, уже добивавшая второго гоблина, который выскочил из кустов с ржавым кинжалом, коротко кивнула:

— От всех них так несёт. Последние три дня лес воняет. Я думала, это просто ветер с болота тянет… но нет. Это мелкие твари.

Ипполита, шедшая чуть позади, тоже чувствовала это. Запах висел в воздухе уже несколько дней — сначала слабый, едва уловимый, потом всё сильнее, особенно по утрам и вечерам, когда ветер менял направление. Он пропитывал лес, цеплялся к волосам, к доспехам, к горлу. Сладковато-гнилостный с ноткой железа и мочи. От него першило в носу, подкатывала тошнота, и даже самые стойкие воительницы иногда отворачивались, чтобы перевести дыхание.

Они двигались цепью, бесшумно, как тени. Три разведчицы впереди, за ними — основной отряд под командой Ипполиты и Артемиды. Филиппида замыкала, с копьём наперевес. Все в лёгких доспехах, без лишнего металла, чтобы не звенеть. Только бронзовые браслеты на запястьях тихо позвякивали при движении.

Второй гоблин появился через сотню шагов — он бежал к ним, размахивая ржавым кинжалом и визжа что-то на своём языке. Эвриала шагнула вперёд, одним плавным движением воткнула копьё ему в грудь и тут же выдернула, не останавливаясь. Кровь брызнула чёрной дугой на листья. Третий и четвёртый выскочили из кустов одновременно — Артемида встретила их двумя быстрыми взмахами меча: одному перерубила шею, второму вспорола живот от паха до грудины. Оба рухнули, хрипя и пытаясь зажать внутренности.

— Они бегут к логову, — сказала Филиппида, прислушиваясь. — Слышите? Визжат, зовут.

Ипполита подняла руку — знак «ускориться».

Теперь уже не скрываясь. Они перешли на быстрый бег — не марш-бросок, а именно тот ритм, когда каждая воительница знает: сейчас будет резня, и она будет короткой.

Гоблины выскакивали из-за деревьев, из ям, из зарослей — мелкие, злобные, вооружённые чем попало: дубинами, обломками костей, ржавыми ножами. Они дрались яростно, но без строя, без плана. Амазонки резали их, как траву.

Артемида шла впереди, как жнец. Её меч мелькал короткими, точными дугами: голова, шея, рука, торс. Кровь летела фонтанами, но она не позволяла ни капле попасть на лицо — двигалась слишком быстро и чисто. Лидия работала с лука на дистанции: каждая стрела находила цель в глаз, в горло, в сердце. Ни одного промаха. Эвриала и Филиппида работали парой: одно копьё колет, второе добивает. Остальные амазонки двигались за ними, как единый организм — шаг, удар, шаг, удар.

За десять минут лес превратился в бойню. Тела гоблинов лежали через каждые пять-десять шагов — некоторые ещё дёргались, некоторые уже остывали. Ни один не успел добежать до логова и предупредить остальных. Никто не ушел живым!

Когда они вышли к обрыву из леса, перед их взором возник вход в пещеру. Гоблины внутри пытались забаррикадировать проход поваленными деревьями и камнями — глупые омерзительные создания.

Ипполита махнула рукой — и отряд рванул вперёд.

Артемида прыгнула первой, проломив хрупкую баррикаду одним движением. За ней — остальные. Внутри началась последняя резня.

Гоблины визжали, метались, бросались с голыми руками. Амазонки работали холодно и быстро. Мечи рубили, копья кололи, щиты отбрасывали мелких тварей в стену. Кровь текла ручьями по каменному полу, смешиваясь с грязью и соломой. Один из гоблинов попытался прыгнуть на Ипполиту сверху — королева даже не посмотрела: просто подняла меч над головой и поймала его на острие, как рыбу на острог. Тварь повисла, дёрнулась и затихла.

Через пять минут всё закончилось.

Тишина упала тяжёлая, звенящая. Только треск факелов и тяжёлое дыхание воительниц.

Артемида вытерла меч о бедро, огляделась.

— Чисто.

Ипполита шагнула вперёд, в центр главной камеры. Ее сапоги с хрустом вдавливали в грязь обломки костей и высохшие экскременты. Она смотрела на Десму, и мир сузился до этой одной точки. До этого тела, которое она помнила сильным, гибким, гордым. Теперь это был разбитый сосуд, из которого вытекло все чем гордились гордые амазонки — достоинство, сила, воля. Живот, недавно тугой и округлый от вынашивания, обвис жалкими складками. Грудь, еще недавно высокая и упругая, теперь отвисла, и из потемневших сосков сочились тонкие струйки молока

— Десма, — голос королевы амазонок прозвучал непривычно тихо. — Дочь моя. Мы здесь.

Никакой реакции. Только равномерный, слабый подъем груди. Зрачки не сфокусировались. Видимо Десма сейчас где-то далеко, в глубинах собственного сломанного разума, куда не доходили ни крики битвы, ни голос королевы. Ипполита медленно опустилась на одно колено рядом с Десмой. Её бронзовые наручи тихо звякнули о каменный пол. Она не касалась тела — сначала просто смотрела, словно пыталась взглядом понять, что разорвано и осквернено.

— Постелите плащ! Прости, дочь моя, — прошептала она, и впервые голос Ипполиты дрогнул. — Мне придется причинить тебе боль.

Она подняла Десму. Тело, некогда сильное и упругое, обвисло в ее руках, безвольно, как тряпичная кукла. Из разорванного влагалища сочилась темная, густая кровь, смешанная с послеродовыми выделениями. Голова запрокинулась назад, длинные спутанные волосы повисли, касаясь окровавленного пола. Десма не издала ни звука.

Ипполита осторожно уложила ее на плащ. Создала некое подобие носилок и приказала унести Десму домой.

Затем громко приказала:

— Добить всю мерзость и выследить тех, кто мог уйти или спрятаться.

Амазонки обыскали окрестности, спустились в несколько туннелей, нашли тело старшего, нашли следы крови и разорванной плоти, нашли даже несколько обглоданных костей, но дальше — ничего. Запах гоблинов растворялся в сырости и железной пыли. Следы обрывались у обвалов. Артемида стояла над чёрной пропастью, в которую уходил один из главных штреков, и долго смотрела вниз. Факел в руке трещал. Потом она молча повернулась и увела отряд.

Они решили, что стая разбежалась и погибла в обвалах. А если кто и выжил, то не должны представлять угрозы, остались жалкие единицы.

← К рассказам
Оцените рассказ