— 1 — Спиридон Мартыныч Кторов
Был директором конторы
Главзаготснабсбытзерно —
Стал он им не так давно.
Не высокий, средних лет,
Крупный лоб, красив брюнет.
Вечно выбрит и отглажен,
А в плечах — косая сажень.
Кабинет его рабочий
Был обставлен ладно очень:
Стулья, стол довольно скромный,
Книжный шкаф, диван огромный.
В коже дверь, на ней запоры,
На окне глухие шторы.
Письменный прибор дородный
И сифон с водой холодной.
А в приёмной — секретарша,
Лет 18 лет или старше...
Месяц — два они старались
И с почётом увольнялись.
День от силы проходил,
Новый ангел приходил.
Было так и в этот раз,
О котором мой рассказ...
* * *
Сам из отпуска вернулся,
В дверь вошёл и улыбнулся:
Дева дивная сидит,
На него в упор глядит.
Взгляд прямой, открытый, чистый.
«Как зовут, тебя?» — «Фелистой.
У Тамары — бюллетень,
Я сегодня — первый день.»
«Так, прекрасно!» Спиридон,
Встал и сделал ей поклон.
«Спиридон Мартыныч Кторов —
Я, директор той конторы.
Тоже первый день в работе.
Ну. Потом ко мне зайдёте.
Я введу Вас в курс всех дел.»
Кторов снова поглядел,
Улыбнулся, поклонился
И в пенаты удалился.
А Фелиста вся зарделась —
Ей сейчас к нему хотелось.
Чтоб был точный дан приказ,
Чтоб потом, а не сейчас.
Здесь прерву я нить рассказа,
Потому, что надо сразу
О Фелисте рассказать
И её Вам описать
Высока, с приятным взглядом,
С очень крупным круглым задом,
С головой — не без идей,
С пятым номером грудей.
С узкой талией притом,
С пышным, нежным, алым ртом.
Волос — цвета апельсина,
До сосков — довольно длинный.
Голос томный и певучий.
Взгляд предельно злоебучий.
Здесь замечу непременно,
Что еблась он отменно.
Знала сотню разных поз,
Обожала пантероз.
Сладко делала минет.
Всё узнала в n лет.
В те года с соседней дачи
Помогал решать задачи
Ей один артиллерист —
В ебле дядя был не чист.
Доставал он хуй тихонько,
Гладить заставлял легонько.
Сам сидел, решал задачи,
Объясняя, что, где значит.
Это было не понятно,
Но волнующе приятно:
И упругий хуй в руке,
И ладошка в молоке.
Арифметика кончалась,
Платье с девочки снималось.
И язык большой и гибкий
Залезал Фелисте в пипку.
По началу было больно,
Рот шептал: «Прошу! Довольно!»
Но потом привычно стало.
Целки в скорости не стало.
И за место языка —
Хуй ввела её рука.
А примерно через год
Научилась брать хуй в рот.
Месяцы бежали скопом.
Набухали груди, жопа.
Над пиздой пушились дебри.
Набирался опыт в ебле.
А к шестнадцати годам
Переплюнула всех дам.
Сутками могла ебаться.
Ёрзать, ползать, извиваться.
По-чапаевски и раком, стоя,
Лёжа, в рот и в сраку.
С четырьмя, с пятью, со взводом.
Девочка была с заводом.
И сейчас она сидела,
Мерно на часы глядела.
А в пизде рождалась буря,
Буря! Скоро грянет буря!
Ведь Тамара ей сказала:
«Спиридон — лихой вонзала.»
Сердце билось сладко-сладко
И пищало где-то в матке.
Руки гладили лобок.
Ну, звони, скорей, звонок.
И звонок приятной лаской
Позвонил, как будто в сказке.
Захлебнулся, залился.
Время же терять нельзя.
Трель звонка слышна нигде.
Что-то ёкнуло в пизде.
И Фелиста воспылав
К двери бросилась стремглав.
Ворвалась. Закрыла шторы.
Повернула все запоры.
Жадно на диван взглянула.
Резко молнию рванула.
И в мгновение была
В том, в чём мама родила.
Спиридон как бык вскочил
И к Фелисте подскочил,
Доставая бодро член,
Что кончался у колен.
А зате он также быстро
На ковёр свалил Фелисту.
И чтоб знала кто такой
Ей в пизду залез рукой.
Но Фелиста промолчала —
Ей понравилось начало.
Улыбнулась как-то скупо
И схватила ртом залупу.
Стала втягивать тот член,
Что кончался у колен.
Вот исчезло пол-конца,
Вот ушли и два яйца.
И залупа где-то ей
Щекотала меж грудей.
Спиридон кричал: «Ах, сладко!»
И сжимал рукою матку.
Цвета белого стекла
Сперма на ковёр стекла.
А глаза её горели,
Хуй ломал чего-то в теле.
Кисть руки пизда сжимала,
Так, что чуть не поломала.
Приутихли, раскатились.
Отдохнули, вновь сцепились.
Вот Фелиста встала раком.
Он свой хуй ей вставил в сраку.
А пизду двумя руками
Молотить стал кулаками.
А она за яйца — хвать
И желает оторвать.
Снова отдых, снова вспышка.
У него уже отдышка.
А она его ебёт,
И кусает, и скребёт.
И визжит, и веселиться,
И пиздой на рот садиться.
Он вонзает ей язык,
Что могуч так и велик,
И твердит: «Подохну тут».
А часы двенадцать бьют.
Кровь и сперма — всё смешалось,
А Фелиста помешалась.
Удалось в конце концов
Оторвать одно яйцо.
А потом с улыбкой глупой
Отжевать кусок залупы.
Он орёт: «Кончаюсь, детка!»
А она ему менетку,
Чтоб заставить хуй стоять.
И ебать, ебать, ебать...
Утром, труп его остывший
Осмотрел я, как прибывший
Из Москвы криминалист.
Так закончил журналист свой рассказ
Печальный очень, и добавил:
«Между прочим с нами следователь был,
Очень юн и очень мил.»
Побледнел он, покраснел.
На девицу не глядел.
Так не глядя к ней склонился,
Перед этим извинился.
И зо рта её извлёк
Хуя — жёваный кусок.
И изрёк один вопрос:
«Заебли его. За что-с?»
И ответила Фелиста:
«Этот был — артиллеристом.
Рядом с нами жил на даче
И умел решать задачи.» — 2 —
Время шло, прошло лет пять.
Мой попутчик мне опять,
Как-то встретился под Сочи.
Мы обрадовались очень нашей встрече
И всю ночь — пили всё отбросив причь.
А когда бледна полна
Над землёй взошла Луна,
Звёзды на небе застыли. Он спросил:
«Вы не забыли мой рассказ,
Когда Фелиста заебла артиллериста?»
В миг с меня сошла усталость,
Я спросил: «А что с ней сталось?»
«Значит помните гляжу,
Чтож, хотите расскажу!»
Затаив своё дыханье
Я в момент обрёл вниманье,
И сонливость спала сразу
В ожидании рассказа.
И второй его рассказ
Я поведаю сейчас...
* * *
Если помните, там был
Следователь — юн и мил.
Он с неё там снял допрос
А потом в Москву увёз.
Сдал в «Бутырку» под расписку
И начал писать записку
О своей командировке
В кабинете на Петровке.
Только всё терял он суть,
То в глазах всплывала грудь,
То большие ягодицы
Арестованной девицы.
То огромные сосочки.
Встал отчёт на мёртвой точке.
Хуй дрожал мешая мысли,
А его сомненья грызли.
Всё ли сделал для отчёта,
Нет в допросе ли просчёта,
И за ту держусь я нить.
Надо передопросить.
Так решив, отчёт схватил
И в «Бурырку» покатил.
А Фелиста будто знала,
Молча с табурета встала.
Также молча подошла
И дыхальем обожгла.
«Умоляю, помогите.
Всё отдам, коль захотите. Лишь спасите от тюрьмы. Я боялась с детства тьмы. Я пугалась скрипов, стуков», А рука ползла по брюкам. Жадно хуй его искала, По щеке слеза стекала. Вдруг присела. Нежный рот Из ширинки хуй берёт. И засасывает славно, Чуть. слегка качая плавно. Следователь вмиг вспотел. Видит Бог — он не хотел. Против воли вышло это, Для познания минета. А она его прижала, Всё в юристе задрожало И бурлящие потоки потекли в пищепротоки. Две недели шли допросы. Он худел, давая кроссы От «Бутырки» и назад. Шли дела её на лад. Он худел, она добрела. Им вертела, как хотела. Он допросов снял не мало, А она трусы снимала. От допросов заводилась И верхом на хуй садилась, Или делала отсос, Отвечая на вопрос. День за днём чредою шли. В скорости её ебли Адвокат и прокурор И тюремный спецнадзор. Утром, вечером и в ночь Все хотели ей помочь. А Фелиста как могла Им взаимно помогала. Бодро делала минет С переходом на обед. Так наш суд на этот раз От тюрьмы Фелисту спас. Предложив за еблю, в дар Выехать под Краснодар. У кого-то там приятель Был колхозный председатель. Для Фелисты этот кто-то У него просил работу. Все девицу провожали, Наставляли, руку жали. А простившись, как пижоны Все разъехались по жёнам. С шиком ехала Фелиста Поезд мчится очень быстро. Проводник разносит чай. Пару раз он невзначай Жопы девицы коснулся, А на третий оглянулся, Взгляд на бёдрах задержал И к себе её прижал. А она сказала тихо: «Как Вы сразу, это лихо. Что у Вас здесь? Ну и ну. Я попозже загляну!» Ровно в полночь, дверь открыв, И её к себе впустив, Он под чайных ложек звон До утра качал вагон. А она под стук колёс Исполняла «Хайдеросс». Утром поезд сбавил ход. Вот перрон, стоит народ. Много солнца, небо чисто. Тут должна сойти Фелиста. Вышла, робко оглянулась И невольно улыбнулась. Ей букет суёт мужик, Из толпы несётся крик. Под оркестр отдают Пионеры ей салют. Кто-то вышел к ней вперёд, Нежно под руку берёт, И под звучный барабан Приглашает в шаробан. «Трогай!» — кучеру кричит И загадочно молчит. В миг с лица сошла улыбка. «Здесь какая-то ошибка. Объясните, эта встреча, Барабан, цветы и речи, Тот кому это — не я» «Что, ты, рыбонька моя. Из Москвы вчера как раз Мне прислал мой друг наказ Встретить пятого, в субботу И доставить на работу. Ты возглавишь конный двор.» Это был мой прокурор. Он всё это объясняет, Сам за жопу обнимает, Нежно за руку берёт И себе на член кладёт. Шепчет ей: «А ну — сожми!» Кучеру орёт: «Нажми!» Эх трясучие дороги. «Хошь. Садись ко мне на ноги!» Что Фелисте объяснять. Та давай трусы снимать. Хуй достала, встала раком, На него насела сракой. И пошла работать задом, Помогая всем ухабам. Кони резвые несутся, Конюх чувствует — ебутся. И хотя мальчонка мал, Тоже свой хуёк достал. Сжал в кулак и быстро водит — Ебля всякого заводит. Конь учуял это блядство. Мчал сначала без оглядства. А потом мгновенно встал, Доставать свой кабель стал. Ржёт подлец и не идёт. Лошадиный член растёт. Как Фелиста увидала, Мужиков пораскидала, Подползла под рысака, Обхватила за бока, Пятками упёрлась к крупу И давай сосать залупу. Пыль столбом, рысак дрожит, Вдруг с кишки как побежит. Баба чуть не захлебнулась, Тело конское взметнулось, Конюх тихо заорал, Председатель дёру дал. Конь хрипит, она елду Конскую суёт в пизду, И вертиться как волчок. А в степи поёт сверчок. Час в желании своём Измывалась над конём. Племенной рысак свалился, Охнул и пиздой накрылся. А Фелиста отряхнулась И на станцию вернулась. Ночью тихо села в поезд И отправилась на поиск Новых жертв своей пизды. Через семь часов езды Где-то вышла и пропала. С той поры её не стало. Но я верю, уж она-то Где-то выплывет когда-то. И пока живём и дышим Мы о ней ещё услышим.