Тихаяполка.
← Вернуться к каталогу

Эля - Эшли

◉ 1 просмотров
Размер
18 px

** 1 Эшли**

Ферма стояла в самом сердце Айовы, там, где кукуруза каждый август поднималась выше человеческого роста, а горизонт был не обещанием, а линией, за которую не принято заглядывать. Мне было девятнадцать. Я была слишком высокой для здешних дверных проёмов и слишком крупной для платьев, которые тётя Дорис шила по одному фасону на всех женщин округи — «и так сойдёт». В школе меня звали просто: большая Эшли. Я так долго это слышала, что перестала различать — обидно это или просто правда.

Дело было не в росте. Дело было в том, что я хотела слишком многого — так, во всяком случае, говорила мать. Хотела уехать. Хотела, чтобы меня видели не как «старшую у Мортенсенов», а просто — меня. Хотела, чтобы моё тело — тяжёлое, с широкими бёдрами, тяжёлой грудью и сильными ногами — не было предметом шуток за обеденным столом, а становилось причиной чужого жадного дыхания.

* * *

Кухня пахла яблочным пирогом и подгоревшим кофе: мать всегда забывала снять кофейник, когда нервничала. В то утро она нервничала так, что у неё дрожали руки, разливая его по кружкам, которые никто не собирался пить.

— Ты не можешь вот так, Эшли. — Голос у неё сломался на середине фразы. — Что у тебя в сумке — два платья? Ты никого там не знаешь. Ни единого человека.

— Значит, узнаю кого-нибудь.

Отец молчал, крутя кружку в руках, будто искал ответ на дне. Когда всё-таки заговорил, в голосе не было злости — только усталость человека, который уже проиграл спор, но обязан его довести до конца.

— Я не хочу тебя пугать, дочь. Но там людям всё равно, чья ты и откуда. Там смотрят на то, что снаружи. А ты у нас заметная. — Он впервые за весь разговор посмотрел мне в глаза. — Заметных не всегда защищают. Иногда — наоборот. Мужики... они берут, что хотят. А потом выбрасывают.

Мне хотелось сказать что-то резкое, но получилось тише, чем я планировала:

— Тогда буду сама себя защищать. И сама буду брать, что хочу.

Мать, кажется, услышала, как дрогнул мой голос на последнем слове — и именно поэтому не стала спорить дальше. Только спросила, уже у двери, почти шёпотом:

— Позвонишь?

— Позвоню, — соврала я.

Гравийная дорога хрустела под ботинками. Ветер нёс запах скошенной травы и чего-то сладкого — может, клевера, может, просто перемены. Сердце колотилось так, что закладывало уши. Свобода, как оказалось, пахнет пылью и бензином от проезжающей машины. Я не оглянулась — не потому что была такой смелой, а потому что боялась передумать.

* * *

Нью-Йорк не был похож ни на одну картинку, которую я себе рисовала под скрип половиц на ферме. Он был выше, быстрее и гораздо равнодушнее. В метро я впервые в жизни почувствовала себя большой не как «крупная девушка», а как нечто, занимающее слишком много места в мире, рассчитанном на других людей — тонких, быстрых, умеющих проходить сквозь толпу боком, не задевая никого локтем. Здешние женщины двигались так, будто им заранее было известно, куда идти. Я всё время боялась, что моя походка, мой смех — слишком громкий, деревенский — выдают меня с головой.

Работу я нашла быстро: официанткой в кафе «Санрайз» на окраине, вечно пахнущем беконом, чужим кофе и дешёвым освежителем. Комнату сняла на троих. Саманта — тонкая, резкая, вечно на нервах из-за чаевых. И Джессика.

Джессика была лет на семь старше и знала о городе всё то, чего не знала я. Работала «на себя» — красиво, дорого, без стыда. Курила тонкие сигареты одну за другой, носила шёлковые халаты даже днём и умела так посмотреть на человека, что сразу становилось понятно её мнение о нём — без единого слова.

В первый вечер она села напротив меня на продавленный диван, оглядела с ног до головы — без насмешки, скорее как портной, снимающий мерку, — и сказала:

— Значит, так, фермерша. Первое правило: в этом городе тебя либо видят, либо через тебя смотрят. Третьего не дано. Ты у нас заметная — грех этим не пользоваться. Грудь, бёдра, рост... Мужики за такое платят. Хорошо платят.

— Мама говорила то же самое. Только с другой интонацией.

Джессика впервые за вечер улыбнулась — по-настоящему.

— Твоя мама, кажется, неглупая женщина. Просто напугана. — Она затянулась. — Ладно. В субботу идём гулять. Я тебя кое с кем познакомлю. И... если совсем припрёт с деньгами — скажи. У меня бывают клиенты, которые любят именно таких, как ты. Больших. Настоящих. Пятьдесят на пятьдесят. Без обмана.

Я кивнула. Голод внутри уже шевелился.

* * *

Училась я всему сразу и без всякой системы.

Училась курить траву — в первый раз на крыше дома, среди сохнущего белья и мигающих огней соседнего квартала. Дым был горьковатым, царапал горло, я закашлялась так, что на глазах выступили слёзы, а Джессика хохотала и стучала меня по спине.

— Дыши медленнее, корова ты моя ненаглядная, — сказала она без всякой злости, скорее с нежностью, какую испытывают к неуклюжему щенку. — Не пожар тушишь.

Через минуту мир стал мягче по краям. Я лежала на пыльном рубероиде и впервые за много недель не думала ни об отце, ни о ферме, ни о собственных бёдрах.

Но трава была только началом.

Через месяц Джессика положила передо мной маленькую белую дорожку на зеркале.

— Это уже не для детей, фермерша. Кокаин. Попробуй. Один раз — и ты поймёшь, почему город не спит.

Я попробовала. Горький, сухой порошок обожёг нос. Через секунды кровь запела. Сердце заколотилось, как сумасшедшее. Мир стал ярким, острым, бесконечным. Я смеялась, танцевала, трахалась — и не могла остановиться. Потом появились пилюли. Потом — героиновый дым в конце особо тяжёлых ночей, когда кокаин уже не помогал. Джессика всегда была рядом.

— Легче, да? — шептала она, держа меня, пока игла или трубка делали своё дело. — Теперь ты настоящая. Теперь тебе ничего не страшно. Ни ферма, ни мать, ни то, что ты большая. Теперь ты — огонь.

Я подсела. Быстро. Тяжело. Иногда просыпалась в чужой постели с носом, полным крови, и пустым кошельком. Но голод — сексуальный и химический — уже не отпускал.

* * *

Первый клиент, которого Джессика «поделила», пришёл, когда аренда висела на волоске.

— Мистер Коллинз. Лет пятьдесят. Любит больших. И чтобы можно было в рот, в киску и обязательно в зад. Платит хорошо. Не ори громко — соседи. И чтобы он кончил внутрь. Всё поняла?

Я кивнула. Сердце колотилось — от страха и от возбуждения.

Он пришёл вечером. Пах дорогим одеколоном, сигарами и деньгами. Раздел меня сам — медленно, с жадным дыханием.

— Господи... какая ты... тяжёлая... сочная... — его руки сжимали мои бёдра, потом поднимались к груди, мяли, щипали соски, пока я не застонала.

Он толкнул меня на колени. Член — толстый, тёмный, уже твёрдый — ткнулся мне в губы. Я открыла рот. Вкус — солоноватый, чуть горьковатый, с привкусом его одеколона. Я сосала громко, со звуком, облизывала головку, брала глубже, пока слёзы не выступили. Он держал меня за волосы, толкался в горло.

— Хорошая... большая шлюха... соси...

Потом он положил меня на кровать раком. Пальцы — скользкие от слюны — сначала вошли в киску, потом один — в анус. Я вскрикнула. Боль острая, жгучая. Он плюнул ещё, добавил смазки из тюбика, который принёс с собой, и начал растягивать. Два пальца. Три. Я кусала подушку, чувствовала, как мышцы сопротивляются, а потом — сдаются.

— Расслабься, детка... вот так... ты большая, выдержишь...

Когда вошёл член — я закричала. По-настоящему. Растяжение было жёстким, почти невыносимым. Он входил медленно, сантиметр за сантиметром, пока ягодицы не упёрлись ему в живот. Полностью. Глубоко. Я чувствовала каждую вену, каждую пульсацию. Он начал двигаться — сначала коротко, потом сильнее, глубже. Звук — влажный, шлепающий, пошлый. Запах секса, пота, его одеколона и моего возбуждения смешался в тяжёлый, густой коктейль. Руки сжимали мои бёдра так сильно, что останутся синяки. Он шлёпал меня по заднице, тянул за волосы, шептал грязные слова.

— Какая тугая задница... блядь... я сейчас кончу в тебя... всю... до конца...

Я кончила первой — от боли, от полноты, от пальцев, которыми он тёр мой клитор. Оргазм был белым, ослепительным, ноги тряслись. Он кончил следом — горячо, густо, глубоко внутри. Когда вынул — я почувствовала, как сперма вытекает, тёплая, липкая, стекает по бёдрам.

— Хорошая девочка, — он тяжело дышал, вытираясь. — Вот. Триста. И ещё сто сверху, потому что ты орёшь красиво.

Я взяла деньги. Руки дрожали. Между ног жгло. Анус пульсировал. Но внутри — странное, тёмное удовлетворение. И голод, который требовал ещё.

* * *

В «Неоновый Рай» мы пришли компанией — Джессика, две её подруги и я, в чёрном платье, которое едва прикрывало задницу. Бас бил в грудину, пахло дымом, потом, чужими духами и кокаином, который мы нюхнули в туалете. Я танцевала, и тело — тяжёлое, большое — двигалось так, будто было создано именно для этого.

Он стоял у барной стойки. Высокий — на голову выше меня. Тёмные волосы, дорогой костюм, тело, которое чувствовалось даже под тканью. Он смотрел на меня прямо, с полуулыбкой человека, который уже принял решение.

Я подошла — храбрость, замешанная на кокаине, трёх коктейлях и двух годах уроков Джессики.

— Ты, кажется, самая настоящая женщина в этом зале, — сказал он вместо приветствия. Голос низкий, спокойный, чуть хрипловатый. — Меня зовут Райан.

— Эшли.

— Эшли. — Он будто пробовал имя на вкус. — Знаешь, большинство здесь пытается казаться меньше, чем они есть. Ты — нет. Мне это нравится. Я... я умею ценить настоящих женщин. Это, можно сказать, моя специальность.

Я не нашлась с ответом.

— Потанцуешь со мной? — спросил он. — Или, если честно — хочешь уехать отсюда прямо сейчас? Я могу показать тебе, как выглядит ночь, когда тебя хотят по-настоящему.

Голод внутри закричал.

— Уехать, — сказала я.

* * *

Его номер занимал весь верхний этаж отеля «Гранд Плаза». За окном — город, россыпь огней. Пахло чистым бельём, его одеколоном — деревом, кожей, чем-то тёмным и дорогим — и лёгким виски.

Он не торопился. Это меня и подкупило больше всего.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо, проводя пальцами по моей шее.

— Не от холода.

— Хорошо. Значит, я всё делаю правильно. Я знаю, как делать женщинам хорошо. Это... то, чем я занимаюсь лучше всего. Некоторые платят мне вниманием. Временем. Я даю им то, чего они хотят. А ты... ты просто берёшь. И мне это нравится.

Он раздел меня медленно. Руки — горячие, уверенные — гладили каждую складку, каждый изгиб моего большого тела. Когда снял лифчик, он просто замер.

— Боже... какая ты... тяжёлая... тяжёлая и совершенная...

Он опустился на колени. Язык — горячий, влажный, умелый — прошёлся по моим губам внизу. Я вскрикнула. Он лизал медленно, глубоко, засовывая язык внутрь, потом кругами по клитору, посасывая, покусывая. Я держалась за его голову, бёдра дрожали. Запах моего возбуждения был густым, сладковатым. Я кончила быстро — громко, с криком, заливая его лицо.

Потом он встал. Раздел себя. Член — большой, толстый, тяжёлый — лёг мне на язык. Я сосала жадно, громко, со слюной, которая стекала по подбородку. Он стонал, держал меня за волосы, толкался глубже, но не грубо.

— Вот так... глубже... хорошая девочка... ты знаешь, как...

Потом он поднял меня — легко, будто я ничего не весила — и положил на кровать. Вошёл в киску одним медленным, глубоким толчком. Я закричала. Он заполнял меня полностью. Каждый сантиметр. Двигался сильно, ритмично, руками сжимая мои бёдра, грудь, шлёпая по заднице. Звук — влажный, пошлый, громкий. Запах секса, пота, его одеколона. Я царапала его спину, кусала плечо. Кончила снова — с его именем на губах.

Он вышел, перевернул меня на живот, приподнял бёдра. Пальцы — со смазкой — сначала один, потом два — в анус. Я стонала в подушку. Когда вошёл член — медленно, неостановимо — мир сузился до одной точки. Боль. Жар. Полнота. Он двигался глубоко, сильно, одной рукой держал меня за волосы, другой тёр клитор. Я кричала. Оргазм накрыл волной — длинной, выматывающей. Он кончил внутрь — горячо, много, с низким стоном.

Мы лежали. Он гладил меня по спине медленным, собственническим движением.

— Ты особенная, — прошептал. — Я нечасто встречаю таких настоящих. Обычно... обычно женщины платят мне за то, чтобы я делал их счастливыми. А ты... ты заставляешь меня хотеть платить тебе. Всем.

Я улыбалась в темноту и совсем не задавала себе вопроса, скольким женщинам он говорил то же самое.

* * *

Утром он повёл меня в бутик при отеле. Тонкая золотая цепочка с каплей-подвеской — три тысячи долларов — легла на шею холодной ниточкой.

— Чтобы помнила эту ночь, — сказал он, застёгивая замочек. — И чтобы все видели: у тебя теперь есть кто-то. Кто-то, кто умеет... заботиться.

Он отвёз меня на работу. Опаздывала я на час с лишним.

— Эшли! Где тебя носило, блядь?! — мистер Харрис вышел красным от злости, но, увидев цепочку, засос на шее и чёрный «Мерседес» за окном, осёкся. — Ты понимаешь, что не можешь вот так пропадать?! У меня зал полон! Ты думаешь, тебе можно, потому что ты... большая и нашла себе богатенького?!

— Понимаю, — сказала я спокойно.

Все официантки сгрудились.

— Боже... это настоящее золото? — Саманта. — Кто он? Такой... красивый. И машина...

Я не прятала ни засос, ни колье.

— Просто... хороший человек. Очень хороший.

День тянулся невыносимо. После обеда он ждал у входа.

— Я думал всю ночь, — сказал он. — Переезжай ко мне. Не в этот город. Я живу на Карибах. Вилла. Море. Полная свобода. Мы летим сегодня. Три часа — и ты дома. Со мной.

Я стояла с фартуком в руках.

— Сейчас?

— Сейчас.

Я сняла фартук и швырнула его мистеру Харрису прямо в лицо.

— Иди нахуй. Я увольняюсь.

Мы поехали к квартире. Я быстро собрала вещи. Позвонила Джессике.

— Джесс... я уезжаю. С ним. На Карибы. Насовсем.

Пауза. Потом смех — горький, сигаретный.

— Ты его вообще знаешь, фермерша? Сутки прошли. И он... он слишком гладкий. Слишком правильный. Они все сперва такие. А потом — «спасибо, было приятно, вот тебе денег на такси».

— Он другой. Он... настоящий.

— Они все настоящие, пока не выебут. — Она вздохнула. — Ладно. Звони. Если что — я всегда найду, как тебя вытащить. Даже с Карибов. И... береги себя. С героином там аккуратнее. Слышишь?

— Спасибо. За всё.

* * *

Самолёт. Три часа. Океан внизу — бесконечная синева. Он держал меня за руку, иногда гладил бедро, шептал:

— Ты будешь жить, как королева. Я умею делать так, чтобы женщины забывали всё. Это... моя работа. Моя жизнь. А ты — особенный случай. Мой.

Мы приземлились. Жара ударила в лицо — влажная, сладкая, пахнущая солью, жасмином и чем-то тропическим. Чёрный джип. Дорога вдоль океана. И — вилла. Нет. Дворец. Белый камень, бассейн, пальмы, океан прямо за садом. Огни. Запах моря, цветов, свободы.

Райан открыл передо мной дверцу.

— Это мой дом, Эшли. Добро пожаловать.

Я стояла на подъездной дорожке. Ветер с океана шевелил волосы. Колье холодило кожу. Между ног всё ещё было чувствительно. Сердце колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет.

Тогда я не знала ещё многого. Не знала, сколько в его нежности было практики, отточенной на десятках женщин. Не знала, что «моя работа — делать женщин счастливыми» — не метафора. Не знала, что на Карибах, в этом дворце, меня ждут не только роскошь и его тело, но и клетки, из которых так просто не выбраться.

Я знала только одно: в ту секунду, на пороге чужой, ослепительной жизни, я впервые за девятнадцать лет не чувствовала себя слишком большой для места, в котором нахожусь.

И этого мне, глупой, голодной, подсевшей на кокаин и чужие руки, казалось вполне достаточно.

**# Глава 2**

## Дом

Утром дом оказался другим — не тем тёплым обещанием из жасмина и подсветки, а чем-то куда более внушительным и холодным. Солнце падало сквозь высокие окна на мраморный пол, и я боялась на этот пол наступать, будто могла его поцарапать одним своим весом. Потолки уходили вверх на два этажа. В коридоре висело что-то, похожее на настоящую картину — не постер, не репродукция, а вещь, у которой наверняка было имя автора и цена, от которой у моего отца случился бы инфаркт.

Люди появлялись и исчезали бесшумно, как будто дом дышал ими. Женщина в сером фартуке протирала перила, не поднимая глаз. Мужчина в костюме, чуть менее дорогом, чем у Райана, подрезал розы за окном с таким сосредоточенным лицом, будто от этого зависела его жизнь. Никто со мной не заговаривал. Никто даже не смотрел — и это было страннее, чем если бы смотрели все.

За завтраком — которого я не заказывала, но который просто появился, идеально сервированный, — я не знала, какой вилкой брать фрукты. Райан этого не заметил, или сделал вид, что не заметил, и от этого стало ещё более неловко.

— Тебе нравится? — спросил он, кивая на комнату, на сад за окном, на всё сразу.

— Это... много, — честно сказала я.

Он рассмеялся, будто я сказала что-то очаровательное.

— Привыкнешь. Все привыкают.

Я не спросила, кого он имеет в виду под «все».

* * *

После завтрака он отвёл меня наверх, в спальню — огромную, светлую, с окнами в сад, — и сам достал из шкафа мою сумку. Ту самую, с которой я уехала с фермы два года назад: два платья, бельё, старая футболка с надписью выцветшей до нечитаемости.

— Это можно выбросить, — сказал он, не спрашивая, а утверждая.

— Это моя одежда.

— Была, — он улыбнулся, и улыбка была тёплой, почти нежной. — Эшли, послушай. Я не хочу, чтобы ты пряталась. Ни в чём. Здесь не нужно ничего скрывать — ни тело, ни себя. Я хочу видеть тебя такой, какая ты есть на самом деле. Без всего лишнего.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду буквально. А когда поняла — рассмеялась, думая, что это шутка, флирт, что-то из категории игр для двоих.

Это не было шуткой.

Он забрал сумку. Забрал платья, бельё, футболку — всё, вплоть до заколки для волос, — и передал женщине в сером фартуке так спокойно, будто отдавал бельё в стирку. Та не подняла глаз, кивнула и ушла, унося с собой последние два года моей жизни, уместившиеся в один пакет.

— А как же... — я кивнула на дверь, за которой скрылась женщина. — Слуги. Уборщики. Садовник этот, с розами.

— Это мой дом, — сказал Райан, и в голосе не было ни капли раздражения — только спокойная, абсолютная уверенность человека, для которого вопрос был лишён смысла ещё до того, как прозвучал. — Здесь не бывает чужих глаз, Эшли. Здесь бывают только мои.

Я хотела спросить, что это значит на самом деле — то ли что персонал приучен не смотреть, то ли что персонал попросту не в счёт, то ли что-то третье, чего я тогда ещё не умела сформулировать. Но он уже целовал меня в висок, уже говорил, какая я красивая, какая настоящая, — и вопрос растворился где-то между комплиментами, как всегда растворялись все мои вопросы рядом с ним.

Я осталась в комнате одна, глядя на пустой шкаф, в котором из моего не было уже ничего.

* * *

В тот день я узнала, что новый гардероб для меня уже заказан — «идеальный», по словам Райана, «то, что подчеркнёт, а не спрячет», — но привезут его только через несколько дней. А до тех пор — ничего. Только собственная кожа и весь этот огромный, чужой, безупречно белый дом.

Я говорила себе, что это неважно. Что это даже красиво, романтично — как будто он видит меня насквозь и любит без всяких оболочек, без платьев, которые я всё равно всегда стеснялась своей фигуры под. Я повторяла это себе, спускаясь к обеду, поднимаясь по лестнице, проходя мимо женщины с фартуком, которая по-прежнему не поднимала глаз, и мужчины с розами, чей взгляд я старательно ловила периферийным зрением, чтобы вовремя отвернуться.

Но когда Райан уезжал — по делам, как он говорил, ненадолго, — я первым делом шла в ванную и доставала оттуда единственную вещь, которую мне всё-таки оставили: толстый белый банный халат, висевший на крючке за дверью. Я закутывалась в него так плотно, будто он мог защитить меня от чего-то, чему я пока не знала названия. Завязывала пояс двойным узлом. Поднимала воротник. Садилась в кресло у окна, поджав под себя длинные ноги, которые всю жизнь стеснялась, — и в этом коконе из чужой махровой ткани впервые за долгое время чувствовала себя не увиденной, а спрятанной.

И каждый раз, заслышав звук его машины на подъездной дорожке, я снимала халат за секунды до того, как он входил в дом, — вешала обратно на крючок, ровно, будто его никто не трогал.

* * *

На третий день он сказал, что уезжает на несколько суток.

— Я не хочу, чтобы ты скучала, — произнёс он мягко, ведя меня за руку по длинному коридору. — Поэтому у меня есть для тебя... специальная комната.

Дверь открылась. Запах — резина, кожа, что-то стерильное и сладковатое одновременно. Стены были увешаны крюками, полки ломились от дилдо всех размеров — от тонких до чудовищных, толщиной с моё запястье и длиннее. Машины. Автотрахи. Сиденья с поршнями. Кресла, которые сами двигались. Вибраторы, которые крепились к полу и к потолку. Зеркала. Мягкие ковры.

— Здесь ты будешь... заниматься собой, пока меня нет, — сказал Райан. Голос был нежным, но непререкаемым. — Каждый день. По несколько часов. Я хочу, чтобы ты всегда была готова. Всегда открыта. Всегда... голодная. Это важно, Эшли. Для нас. Для тебя.

Я стояла голая (халат он уже забрал), и между ног уже было влажно от одного только вида.

— Я... я не знаю...

— Ты научишься. — Он поцеловал меня в лоб. — Начинай с этого. — Он указал на средний, толстый, чёрный. — А потом... бери больше. Всегда больше. Я хочу, чтобы ты растягивала себя. Чтобы, когда я вернусь, ты могла принять меня... полностью. Везде.

Он уехал. А я осталась.

* * *

Ночи были странными.

Когда дом затихал, а океан за окнами только шумел, стены спальни начинали... шептать. Не словами. Скорее — образами. Тёплыми, влажными, тяжёлыми. «Раскройся...», «Возьми больше...», «Ты создана для этого...», «Большой... ещё больший...». Шёпот был низким, мужским, возбуждающим. Я просыпалась мокрой, пальцы уже внутри, бёдра дрожали.

Я рассказала Райану, когда он вернулся.

— Это от неудовлетворённости, — улыбнулся он, гладя меня по волосам. — Ты слишком долго держала в себе. Просто... занимайся собой чаще. Садись на дилдо. Глубже. Дольше. Шёпот пройдёт. А если нет — значит, тебе нужно ещё больше.

Я послушалась.

* * *

Чтобы избавить меня от «той зависимости» (так он называл кокаин и героин), Райан нанял психолога. Высокого, седого, с тихим голосом и шприцами. Уколы. Гипноз. Каждый день по часу.

— Расслабься, Эшли... Ты в безопасности... Ты хочешь только одного... Ты чувствуешь тепло... Ты открыта... Ты жаждешь...

После сеансов мир становился мягким, как вата. Мысли плыли. Я ходила по дому, как во сне. Ела то, что ставили. Ложилась, когда говорили. А внутри — огонь. Либидо вспыхнуло так, что я не могла сидеть спокойно. Между ног постоянно ныло, текло, требовало.

В отсутствие Райана я проводила по полдня в той комнате. Сначала — средний. Потом — толще. Потом — ещё. Я садилась на резиновые члены, которые двигались сами, и скакала, пока ноги не сводило. Звук — влажный, ритмичный, пошлый. Запах — мой собственный, густой, сладкий. Я кончала, и сразу хотелось больше. Крупнее. Длиннее. Толще. Я брала дилдо, которые раньше казались невозможными, и медленно, с стонами, с солью на губах, насаживалась до упора. Вагина растягивалась. Анус — тоже. Я смотрела на себя в зеркало: большая, тяжёлая, с раздвинутыми бёдрами, с чем-то чудовищным внутри — и кончала снова.

Телефон сломался на второй неделе. Экран погас и больше не загорался. Райан каждый раз обещал:

— Куплю новый. Завтра. Обязательно.

Но забывал. Или делал вид.

Однажды я взяла его телефон, пока он спал, и набрала мамин номер.

— Эшли? Господи, дочь... — голос мамы был тонким, далёким. — Ты где? Мы так волновались... Ты учишься? Как планировала? Поступила куда-нибудь? Или... может, хочешь познакомить нас со своим парнем? Папа говорит, что если он нормальный — пусть приедет. А у нас тут... знаешь, у тёти Дорис корова отелилась, и соседи опять спорят из-за забора, и...

Я слушала. Ерунда. Ферма. Коровы. Заборы. Мир, который уже не существовал.

— Мам... мне надо идти, — сказала я и положила трубку, не дослушав.

* * *

Особенно запомнился один из последних приездов Райана.

Мы провели весь день на пляже. Белый песок, горячий под ногами. Океан — тёплый, солёный, ласкающий. Он целовал меня, гладил, говорил, какая я красивая, какая тяжёлая, какая настоящая. Я смеялась. Мир всё ещё был в тумане от уколов, но с ним — теплее.

Вечером — секс. Я уже была так растянута огромными дилдо, что его член — даже его, огромный, твёрдый как дерево — входил в киску слишком легко. Почти без сопротивления. Он попробовал, поморщился, вышел.

— Ты... слишком открыта там, — тихо сказал. — Но ничего. У нас есть другое.

Он перевернул меня. Вошёл в анус — медленно, глубоко, до конца. Я закричала от полноты. После резины живой член был горячим, пульсирующим, живым. Он трахал жёстко, шлёпал по ягодицам, тянул за волосы. Потом — в рот. Я сосала, пока он не кончил, густо, солоновато, прямо в горло.

— Хорошая девочка, — прошептал. — Всегда хорошая.

* * *

Тем же вечером он познакомил меня со своим отцом.

Эдвард. Старик. Седой, невысокий, с мягким животом и лицом, которое не запоминалось. Серый. Совершенно не похожий на Райана — ни ростом, ни силой, ни красотой. Но когда он посмотрел на меня... во мне что-то щёлкнуло. Доверие. Глубокое, противоестественное, тёплое, как укол психолога.

Я стояла голая (как всегда в доме).

— Хороший выбор, сын, — сказал Эдвард. Голос был тихим, сухим. — Подойди, девочка. Повернись.

Я подошла. Повернулась. Он шлёпнул меня по заду — коротко, звонко. Ладонь горячая.

— Какие ягодицы... Большие. Крепкие. Роскошные.

Я зарделась. И... почти кончила. От похвалы. От шлепка. От того, как он смотрел.

Утром Райан улетел.

А на следующий день в мою спальню вошёл Эдвард.

— Я хочу попробовать, — сказал он спокойно, — что за ягоду привёл домой мой сын.

Я не испугалась. Наоборот. Во мне вспыхнуло желание — показать. Доказать. Быть сладкой.

Я сразу встала в колено-локтевую. Раздвинула бёдра. Выгнула спину.

Он вошёл в попу. Член — небольшой, но твёрдый, горячий. После огромного, деревянного члена Райана этот казался... идеальным. Мягким. Приятным. Он двигался медленно, шлёпал по ягодицам, приговаривал:

— Какая сладкая... какая роскошная... какая большая, тяжёлая ягода...

Я кончила бурно. С криком. С дрожью. С мокрыми бёдрами.

* * *

Так началось.

Эдвард стал приходить каждый день. Потом — каждый вечер. Потом переселил меня в свою спальню — большую, тёмную, пахнущую старым деревом и его одеколоном. Я спокойно согласилась. Как будто это было естественно. Как будто так и должно быть.

Через месяц вернулся Райан.

Он вошёл, увидел меня на коленях перед отцом, улыбнулся.

— Хорошая девочка. Укрепляешь семейные отношения. — Он взял меня за волосы, сунул член в рот, кончил глубоко. — Молодец.

На следующий день улетел. Навсегда.

* * *

У меня было всё. Великолепная еда. Слуги, которые меняли простыни, массировали, делали процедуры. Бассейн. Океан. Огромные дилдо, которые я брала всё крупнее и крупнее. Я проводила часы, насаживаясь, растягиваясь, кончая — но чего-то не хватало. Кто-то другой. Кого-то большого. Серого. С великолепным, тяжёлым членом.

Он приходил во снах. Огромный. Серый. Спокойный. И я просыпалась мокрой, с дрожью в бёдрах, с шёпотом стен, который теперь звучал почти как его голос.

* * *

Однажды Эдвард сказал:

— Поедем. Покажу тебе кое-что.

Мы проехали через всю территорию виллы — мимо пальм, мимо прудов, мимо клеток с редкими птицами. В самый отдалённый угол. Домашний зоопарк.

Там, за высокой оградой, стоял он.

Слон.

Огромный. Серый. С бивнями. С тяжёлым, спокойным взглядом. И... с членом. Даже в покое он был виден. Толстый. Длинный. Великолепный.

Я замерла. Сердце остановилось. А потом — забилось так, будто нашло наконец то, что искало все эти недели, все эти дилдо, все эти ночи.

Это был он.

Мой герой.

Моя мечта.

Я стояла голая под тропическим солнцем, смотрела на него — и впервые за долгое время в голове было абсолютно ясно.

Я нашла.

**3 Процесс адаптации**

Я сказала это почти шёпотом, стоя перед клеткой, глядя на серую, огромную, спокойную массу.

— Хочу его.

Эдвард даже не вздрогнул. Только медленно повернул голову, и в его серых глазах не было ни удивления, ни отвращения — лишь та же странная, вязкая спокойствие, с каким он обычно смотрел, когда я садилась на очередной, ещё более толстый дилдо.

— Подарить не могу, — ответил он ровно. — Он не вещь.

Я поправила себя сразу, почти раздражённо, будто он не понял самого главного:

— Хочу быть с ним.

На этот раз пауза была чуть длиннее. Ветер с океана принёс запах слоновьей кожи, сена, тёплого навоза и чего-то тяжёлого, мужского, животного. Между ног у меня уже было мокро. Я чувствовала, как ткань (тонкий шёлковый халат, который мне наконец выдали) липнет к промежности.

Эдвард вздохнул — тихо, почти отечески.

— Эшли… он раздавит тебя. Весит больше пяти тонн. Один его шаг… один неловкий толчок… и от тебя останется только мокрое пятно на земле. Ты понимаешь?

— Мне всё равно.

— Ты умрёшь.

— Мне всё равно.

Три дня я осаждала его.

Утром — за завтраком, когда он медленно резал папайю. Днём — у бассейна, где я сидела голая, широко раздвинув ноги, и смотрела на него, пока пальцы ходили внутри. Вечером — в его постели, когда он входил в меня сзади, а я сквозь стоны повторяла:

— Я хочу его. Пожалуйста. Я выдержу. Я хочу.

Чем больше он отказывал, тем сильнее горело. Шёпот стен теперь звучал уже не просто возбуждающе — он звучал, как зов. «Он ждёт…», «Ты создана для него…», «Большой… серый… твой…».

На третью ночь я не выдержала.

Дождалась, пока Эдвард заснёт (он спал тяжело, как всегда после секса), выскользнула из постели, прошла босиком по мрамору, мимо спящих слуг, мимо камер (которые, как я потом узнала, его предупредили), и побежала. Тропическая ночь пахла жасмином, солью и чем-то диким. Я бежала, и тяжёлые груди подскакивали, а между ног текло так, что бёдра блестели.

Охрана нашла меня уже внутри вольера.

Я стояла на коленях перед ним. Он стоял спокойно, огромный, тёплый, пахнущий пылью, кожей и возбуждением. Его член — даже в полусостоянии — был толщиной с мою руку, длинный, тяжёлый, с тёмной, бархатистой головкой. Я лизала. Медленно. Жадной. Солоноватый, мускусный, живой вкус. Язык скользил по горячей коже, я стонала, прижималась лицом, пыталась взять в рот хотя бы головку — и не могла. Слишком большой. Слишком.

Когда они меня оттащили, я кричала. Не от страха. От ярости, что меня оторвали.

← К рассказам
Оцените рассказ