Следующие несколько дней прошли в тишине. Настя по сто раз на дню открывала чат с Марком и смотрела на его «Я видел фото в клубе», под которым теперь горели две галочки. Набирала «Я могу объяснить» — и стирала, потому что объяснить не могла даже себе. Набирала «Прости» — и тоже стирала: одно слово казалось издёвкой. Один раз набрала длинное сообщение, на полэкрана, про шантаж, про платье, про Ольгин совет, — а потом перечитала его и поняла, что про то, почему она осталась, там нет ни слова. Стёрла и его.
Больше всего её мучило другое: что с ней было в клубе. Как, почему? Она не узнавала себя в той женщине. И какое фото? То самое, из туалета? Или... Нет, об этом она не хотела даже думать, да и по времени не сходилось. Но Игорь же удалил его — при ней, дважды, медленно, чтобы она видела каждое движение. Значит, у него была копия. Дальше Настя старалась не думать.
На работе она улыбалась, кивала на планёрках и отвечала на письма. Леночка из бухгалтерии больше не говорила, что она светится, — теперь Леночка спрашивала, не заболела ли она.
Марк тем временем подписывал документы. Покупатели — молодая пара с младенцем — оказались людьми приятными и даже кошмарный сервант решили оставить. Марк смотрел, как девушка с ребёнком на руках ходит по отцовской однушке и прикидывает, где поставить кроватку, и думал, что отцу бы это, наверное, понравилось.
Инга написала ему в понедельник: «Заходи ещё 😏». Потом во вторник: «Ты живой?» Марк не ответил ни на то, ни на другое. Ему было стыдно, но больше — просто всё равно.
Мама проводила его до вокзала. Всю дорогу она молчала, а на перроне вдруг взяла его за руку и сказала: «Ты какой-то не такой, сынок». Марк обнял её и ничего не ответил.
В поезде он так и не уснул. Лежал на верхней полке, слушал, как стучат колёса и храпит сосед снизу, и листал переписку с Настей — с самого начала, с первых сообщений шестилетней давности. «Ты успел на электричку?», «Купи хлеба», «Смотри, какой кот!». Фотографии из Греции: Настя в соломенной шляпе на фоне белых домиков, Настя с мороженым, Настя спит на шезлонге с открытым ртом — эту он сфотографировал сам, и она потом неделю на него дулась. «Люблю, целую 😘» — каждое утро, сотни раз, тысячи. И в самом низу — фотография из прихожей, в том самом платье. «Ну как? 🙈», «Ревную тебя к зеркалу».
Он ревновал её к зеркалу. Смешно.
А сам? Марк закрыл глаза, и перед ними тут же встала Инга — смятая постель, её смех в потолок, «вот уж не ожидала такого зверя».
***
Поезд пришёл в Москву рано утром. Марк вышел на перрон с сумкой через плечо, огляделся — и увидел Ольгу.
Она стояла у колонны в длинном пальто, с двумя стаканами кофе в руках, и улыбалась так, будто встречала его здесь каждую неделю.
— Привет, путешественник, — сказала она и протянула ему бумажный стакан. — Капучино, без сахара. Я помню.
— Оль? Ты откуда здесь?
— Наська попросила встретить, — легко сказала Ольга. — Сама не смогла, работа.
Марк хотел спросить, откуда Настя знает, каким поездом он едет, если он никому не говорил, — но не спросил. Ему было всё равно. Ольга забрала у него сумку, хотя он и пытался возражать, и взяла его под руку.
О случившемся она не сказала ни слова. Ни «я всё знаю», ни «что у вас стряслось», ни «бедный ты мой». Она просто шла рядом и говорила о какой-то ерунде — о погоде, о новом сериале, о Вадиме, который, кажется, собрался делать ей предложение, а она ещё не решила, соглашаться ли. И от этой ерунды Марку почему-то становилось легче. Время от времени Ольга сжимала его локоть — легонько, будто проверяла, здесь ли он.
У выхода с вокзала она остановилась и похлопала себя по карманам.
— Блин, у меня телефон сел. Дай свой на секунду, такси вызову.
Марк протянул ей телефон. Ольга отошла на пару шагов, отвернулась, сосредоточенно что-то сделала на экране и через минуту вернула его.
— Пять минут, белая «Шкода», — сказала она. — Тебе куда? Домой?
— Домой. Ненадолго, зарядку взять — моя в поезде сдохла.
Ольга посмотрела на него внимательно.
— Хочешь, я с тобой?
— Нет.
— Как скажешь. — Она поцеловала его в щёку и задержалась на секунду, будто принюхиваясь; тёплое дыхание обдало ему лицо. — Звони, если что. Я рядом.
***
Домой Марк приехал около полудня, когда Настя была на работе. Он специально выбрал это время. Сумка, собранная ещё в поездку, так и висела у него на плече — больше ему отсюда ничего не было нужно, только зарядка. Разговаривать он не мог — и не знал, хочет ли. Может быть, позже. Может быть, никогда.
В квартире всё было как обычно, и от этого было только хуже. Настина чашка с недопитым чаем в раковине. Его тапки у двери, аккуратно поставленные носами к выходу — так, как ставила их только она. На холодильнике магнит из Греции. На вешалке в прихожей — её шарф, который пах её духами. Дурацкая картина с маяком. Всё на своих местах, будто ничего не случилось и он просто вернулся из командировки.
На стене в спальне висела их свадебная фотография — та же, что стояла у отца в серванте. Марк вспомнил, как они её выбирали: Настя хотела ту, где они смеются, а он — ту, где они серьёзные и красивые. Повесили ту, где смеются. Настя тогда сказала, что серьёзными они ещё успеют побыть. Марк постоял перед фотографией, потом снял её со стены и положил лицом вниз на комод. Подумал — и повесил обратно.
Разуваться он не стал. Обычно запасная зарядка лежала в ящике тумбочки, но там её не оказалось. Не нашлось её ни на кухне, ни в прихожей. Марк наугад открыл шкаф в спальне — иногда Настя по рассеянности бросала зарядки на полку с сумками — и начал рыться. В самом дальнем углу, за коробками с зимней обувью, стояла ещё одна коробка — картонная, с курьерской накладной. На накладной было Настино имя.
Марк открыл её.
Внутри лежало платье. Чёрное, тонкое, почти прозрачное — такого он у Насти никогда не видел. Оно было скомкано, словно его затолкали в коробку в спешке, и измято так, будто в нём провели всю ночь. Он развернул его — сам не зная зачем — и увидел на тонкой ткани засохшие пятна спермы. Думать о том, откуда они там, Марк не хотел.
Он долго стоял над коробкой. Потом зачем-то аккуратно сложил платье — рукав к рукаву, как привык складывать свои рубашки, — положил его обратно, закрыл коробку и поставил её в дальний угол, ровно, вплотную к стенке. Закрыл шкаф.
Зарядку он так и не нашёл. Записки не оставил. Просто вышел и тихо закрыл за собой дверь.
***
Квартиру он снял посуточно на другом конце города — однушку на двенадцатом этаже с икеевской мебелью, белыми стенами и видом на соседнюю высотку. Здесь ничем и никем не пахло. Это было именно то, что ему было нужно. Зарядку он купил в ларьке у метро. А Насте так и не написал, что вернулся.
***
В субботу вечером с незнакомого номера пришло сообщение. Никакой фотографии на этот раз — только адрес и время: «23:00».
Марк долго смотрел на экран. Можно было просто удалить это сообщение, заблокировать номер, выключить телефон и лечь спать. Можно было, в конце концов, позвонить Насте и спросить прямо. Вместо этого в половине одиннадцатого он надел куртку и вызвал такси.
Такси привезло его к особняку в тихом переулке недалеко от центра. Никакой вывески — только тяжёлая дубовая дверь, домофон и камера над входом. Марк ожидал, что его не пустят: одет он был явно не по здешним правилам, в джинсах и куртке, да и вид у него, наверное, был такой, что лучше бы не пускать. Но охранник, едва взглянув на него, молча открыл дверь.
Внутри было полутемно и тепло, пахло духами, кожей и чем-то сладким. Красноватый свет, бархатные диваны, негромкая музыка. Глаза не сразу привыкли к полумраку, а когда привыкли, Марк понял, куда попал. Понял — и ещё несколько секунд стоял в темноте у входа, не в силах сделать ни шагу. Потом пошёл её искать.
Он шёл от дивана к дивану, вглядываясь в лица, и старался не смотреть на всё остальное. Получалось плохо. Отбиваться приходилось на каждом шагу. Женщина в маске взяла его за руку и с улыбкой спросила, не скучает ли он. «Нет», — сказал Марк и высвободил руку. Пара на одном из диванов поманила его к себе — он покачал головой и пошёл дальше. Какая-то девушка в одном белье загородила ему дорогу и провела пальцами по его груди. «Извините», — сказал Марк и обошёл её. Он отказывал коротко, не глядя, не останавливаясь, как отмахиваются от назойливых промоутеров на улице. Ему было не до них.
Её он узнал не сразу — сначала по волосам, рассыпанным по тёмному бархату, потом по смеху. Этот смех Марк знал наизусть: так Настя смеялась, когда ей было хорошо.
Она была не одна. На низком диванчике в глубине зала, в багровом свете, она полулежала на спине — на ком-то третьем, откинув голову ему на плечо. Обнажённая. Мужчина у её головы стоял на коленях, придерживая её за волосы и направляя член ей в приоткрытые губы. Настя брала его глубоко, иногда отстранялась на секунду, чтобы вдохнуть, облизывала губы и снова тянулась к нему сама. Между её разведённых бёдер склонился другой: держал её за щиколотки и вколачивал член ей во влагалище — размеренно и глубоко, так, что диванчик тихо поскрипывал. Третий, под ней, брал её в попу. От каждого толчка её грудь подпрыгивала, а соски блестели в свете ламп.
Ещё чьи-то руки гладили её живот, сжимали грудь, большой палец медленно давил на сосок. На коже Насти блестела испарина, по внутренней стороне бедра тянулась влага, и она выгибалась так, будто в её теле не было костей. Слышались влажные шлепки, сдавленные стоны, мужской шёпот — и смех, тот самый смех, который Марк когда-то любил больше всего на свете.
Марк смотрел — и не мог отвести глаз, хотя больше всего на свете хотел этого не видеть. Чужие руки. Чужие тела. И её лицо — запрокинутое, раскрасневшееся, совершенно одуревшее, с пустыми и счастливыми глазами. Такой он не видел её ни разу за все годы — даже в ту ночь, когда она присылала ему фотографии.
А потом она повернула голову — и посмотрела прямо на него.
***
Сначала Настя не поверила. Решила, что это алкоголь, полумрак, игра света — кто угодно, только не Марк. Марк был за семьсот километров отсюда. Он не мог быть здесь: он не знал этого адреса, он не написал ей, что возвращается, он никогда бы сюда не пришёл.
Но это был Марк — в своей старой куртке, в джинсах, с совершенно пустым и белым как мел лицом.
Настя застыла. Прошла секунда, другая, третья — она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть, не могла отвести от него взгляд. Только смотрела, как он смотрит на неё, как закрывает глаза, как отворачивается, так и не открыв их, и уходит.
Потом что-то внутри неё сорвалось. Она рывком высвободилась из чужих рук, оттолкнула того, кто оказался ближе всех, и соскочила с дивана. Её никто не держал — кто-то удивлённо охнул, кто-то выругался, кто-то просто отодвинулся. Настя бросилась туда, где он только что стоял, но там уже никого не было. Она металась по полутёмному залу, натыкаясь на людей и на диваны, и не могла найти выход: всё расплывалось от слёз. Она даже не замечала, что плачет, — глаза просто слезились, будто она долго смотрела на солнце. А когда наконец нашла выход и выбежала на улицу, переулок был пуст.
Марка не было.
Холодный ночной воздух обжёг кожу, и только тут Настя поняла, что стоит на тротуаре голая — растрёпанная, босая, с засыхающей чужой спермой на теле и потёкшей тушью. Охранник у двери деликатно отвернулся.
Мимо медленно ехало такси. Водитель сбросил скорость и посмотрел на неё — долго, оценивающе, так, что она ощутила этот взгляд всей кожей, — а потом проехал мимо, не остановившись.
Охранник молча снял с себя пиджак и накинул ей на плечи. Настя даже не сказала спасибо. Она вернулась внутрь, нашла свой плащ, сумочку и туфли — платье искать не стала — и вызвала такси.
Домой она добралась под утро. Разулась в прихожей, прошла в спальню, открыла шкаф, чтобы достать домашнюю одежду, — и увидела в дальнем углу коробку из-под платья. Коробка стояла ровно, вплотную к стенке, а ведь в ту ночь Настя задвинула её туда кое-как, наискосок. Она открыла крышку. Платье, которое она затолкала в коробку скомканным комом, лежало аккуратно сложенным — рукав к рукаву, как складывают рубашки. Так складывал вещи только один человек на свете. Он был здесь, видел — и ушёл, ничего ей не сказав.
Настя опустилась на пол прямо там, у открытого шкафа, и просидела так, пока окончательно не рассвело.
***
В съёмной квартире не было ничего, кроме икеевской мебели и бутылки водки, которую Марк купил в круглосуточном магазине у подъезда. Он сел на пол у двери на балкон, прислонившись спиной к углу батареи, и пил прямо из горлышка, глядя на огни соседней высотки.
Он думал об отце. Опять об отце — хотя то, что он видел в клубе, вставало перед глазами, стоило только моргнуть. Об отце, который однажды вечером собрал два чемодана и тихо ушёл. Который никогда ничего не объяснял и никого ни в чём не обвинял. Который потом двадцать лет звонил сыну по дням рождения и спрашивал одно и то же: «Как там столица? Не обижает?»
Думал он и о Насте — о той, прежней. О том, как они впервые поцеловались на балконе у Ольги на дне рождения и как она потом смущённо сказала: «Мне пора, у меня родители строгие». О том, как в ту же ночь, всего пару часов спустя, он стоял в Ольгиной ванной, вцепившись в раковину.
Раньше Марк думал, что «Не обижает?» — это просто такая отцовская присказка. Сейчас ему казалось, что отец каждый раз спрашивал всерьёз. Будто знал, что рано или поздно обидит. Будто сам когда-то сидел вот так, на полу, с бутылкой, и смотрел в темноту.
«Обижает, пап. Ещё как обижает».
Бутылка опустела наполовину. За окном начало сереть. Около четырёх утра Марк, сам не до конца понимая, что делает, набрал мамин номер. Она ответила после пятого гудка — сонно и испуганно, как отвечают на звонки в такое время.
— Марк? Что случилось? Ты где?
— Мам, — сказал Марк. Голос был хриплым и чужим. — Почему вы с папой развелись?
В трубке стало тихо. Так тихо, что он слышал, как тикают часы у неё на кухне. Он помнил эти часы — круглые, с кукушкой, которая давно перестала куковать. Маленький Марк когда-то пытался её починить — вызволить из-за запертой дверцы, — но сделал только хуже.
— Не по телефону, сынок, — сказала наконец мама. — Не по телефону.
И больше ничего. Ни «с чего ты взял», ни «это неважно», ни «папа сам виноват». Марк попрощался, положил трубку и долго сидел, глядя на погасший экран.
***
В дверь позвонили в десятом часу утра. Марк открыл, не глядя в глазок.
На пороге стояла Ольга. Без макияжа, в простых джинсах и свитере, с покрасневшими глазами — то ли не спала, то ли плакала. Такой он её не видел никогда.
— Привет, — тихо сказала она.
— Откуда ты знаешь, где я? — спросил Марк. Этого адреса он не говорил никому, даже маме.
Вместо ответа Ольга достала телефон, что-то открыла и повернула экран к нему. Карта и синяя точка на ней — ровно в этом доме, на этой улице.
— Помнишь, на вокзале? — сказала она. — Мой телефон не садился.
Марк смотрел на экран и молчал. Потом отступил на шаг, пропуская её внутрь. Ольга вошла, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной.
— Я... — Голос у неё сорвался. — Я тебя люблю. С первого класса.
Марк ничего не ответил. Ольга, кажется, и не ждала ответа — она смотрела не на него, а куда-то в пол и говорила быстро, будто боялась, что если остановится, то уже не сможет начать снова.
— С первого класса, Марк. Ты сидел за второй партой у окна и рисовал в тетрадке самолёты. Я на тебя смотрела все десять лет. А ты смотрел на Ингу, на кого угодно — только не на меня. Я была для тебя Ольгой. Своим парнем. Подружкой, у которой можно списать физику и с которой можно сходить в поход. — Она коротко, некрасиво рассмеялась. — Валькирия, да? Мне Сашка рассказывал, как вы меня называли.
— Оль...
— Подожди. Дай договорю. — Она подняла на него глаза. — Настю в нашу компанию привела я. Знаешь почему? Потому что видела, что ты сам ни к кому никогда не подойдёшь. Ни ко мне, ни к кому. Я думала: пусть хоть так. Пусть хоть будешь рядом, в одной компании, у меня на глазах. Дура была. Ты влюбился в неё за полгода. А я полгода смотрела, как ты носишь её сумку.
Она помолчала.
— А потом был мой день рождения. И ванная. Ты думаешь, там всё было случайно? — Ольга покачала головой. — Я думала, после этого ты будешь мой. Что ты поймёшь. А ты утром сделал вид, что ничего не было, а через полгода расписался с ней. И я стояла рядом с вами в загсе, в этом дурацком розовом платье подружки невесты, и улыбалась. А что ещё мне оставалось?
Марк молчал. Ему казалось, что пол под ногами медленно и неуклонно кренится, как палуба тонущего «Титаника».
— Свидание это двойное, — продолжала Ольга, уже тише. — Игорь. Клуб. Это всё я, Марк. Всё. Я больше не могла смотреть, как ты живёшь не со мной. Я хотела, чтобы ты увидел, какая она на самом деле. Чтобы ты наконец посмотрел на меня.
Она оттолкнулась от двери и сделала шаг к нему, потом ещё один. И остановилась — совсем близко, так, что он чувствовал запах её духов. Тех самых, которыми пахло в ту ночь в ванной.
— Я тебя люблю, — повторила она. — Скажи что-нибудь.
Марк смотрел на неё и почему-то думал о маме. О её «Не по телефону, сынок». О её вечных задержках на работе и о мужчинах, которые всегда крутились вокруг неё. И о том, что когда-то, много лет назад, кто-то, наверное, вот так же стоял перед ней — или перед отцом — и ждал ответа. Кто-то, о ком Марк никогда ничего не узнает.
Ольга ждала.
В кармане у Марка завибрировал телефон. Он машинально достал его, не отрывая взгляда от Ольги, и посмотрел на экран.
Настя.
«Я хочу поговорить. Ты разрешишь мне тебя увидеть?»
Марк смотрел на экран. Ольга смотрела на Марка.