p.s Кто не читал начало, то тут же это рекомендую исправить!
ГЛАВА 4: 1212
Перед выходом из общаги Юля стояла в лифте и пыталась дышать. Вдох — замирало сердце, выдох — кружилась голова. Платье Кати прилипло к телу тонкой, чужой кожей. Каждый шов, каждая ниточка чувствовались настолько остро, будто она была голой. Под платьем — ничего. Только кожа да чулки, которые заканчивались где-то высоко на бёдрах резинкой, впивавшейся в плоть. Каждый шаг отдавался едва уловимым шелестом шёлка и странным, щекочущим ощущением пустоты между ног. Эта пустота сводила с ума.
Она зашла в аптеку у метро. Купила жевательную резинку. У кассы стоял мужик лет сорока, в потёртой куртке, и смотрел на неё так, словно видел насквозь. Не как на девушку студентку первого курса — а как на добычу. Его взгляд скользнул от каблуков вверх, задержался на груди, выпирающей под тонкой тканью, потом упёрся прямо в глаза. Он ухмыльнулся, показав жёлтый зуб. Юля схватила сдачу и выбежала, чувствуя, как вся кровь приливает к лицу. Но это был не стыд. Это было что-то другое. Её заметили. Не как Юлю. Как женщину. И в этом, чёрт побери, была своя грязная сила.
«Президент-отель» оказался не небоскрёбом, а старым, солидным зданием с ковровыми дорожками и тишиной, которая давила уши. Портье, мужчина в безупречном мундире, бросил на неё беглый, ничего не выражающий взгляд и кивнул в сторону лифтов. Он видел таких, как она, каждый день. Каждый вечер. Это было ещё унизительнее, чем взгляд того мужика в аптеке. Здесь она была не просто женщиной. Здесь она была услугой. Услугой, которая поднимается в номер 1212.
Лифт поднимался плавно, беззвучно. Юля смотрела на своё отражение в зеркальных стенках. «Алиса», — прошептала она беззвучно. Отражение не ответило. У него были пустые, испуганные глаза. Она прикусила губу, заставила уголки рта приподняться. Получилась какая-то жуткая, маскарадная улыбка.
Дверь номера 1212 была массивной, тёмного дерева. Она подняла руку, чтобы постучать, и увидела, что пальцы дрожат. Сжала их в кулак. Стукнула костяшками. Твёрдо. Один раз.
Дверь открылась почти сразу.
На пороге стоял он. Сергей Петрович. Не старый, не молодой. Лет пятидесяти. Высокий, плотный, но не толстый. В дорогом, мягком свитере, без пиджака. Волосы с проседью, коротко стриженные. Лицо умное, усталое. И глаза. Серые, спокойные, изучающие. Они не бросились на неё, не облизнули с ног до головы. Они просто… приняли к сведению.
— Алиса? — голос был низким, бархатистым. Без усмешки. Без намёка.
— Да, — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим.
— Проходи.
Он отступил, пропуская её. В номере пахло дорогим кофе, кожей и чем-то ещё — мужским, чистым, незнакомым. Это был не гостиничный номер. Это была квартира. Большая гостиная с панорамными окнами, за которыми горел вечерний город. На низком столе стояла серебряная ведёрко со льдом и бутылка шампанского. Две хрустальные флейты.
— Раздевайся, — сказал он, закрывая дверь. Не приказом. Констатацией факта. Как сказал бы «сними обувь».
Юля замерла. Правило: никакого секса. Только флирт.
— Я… мы…
— Платье, — он повернулся к ней, его взгляд стал твёрже. — Оно красивое. Но оно между нами. Ты пришла ко мне не на светский раут. Ты пришла как женщина. Я хочу видеть женщину. Сними его.
Она стояла, парализованная. Это было не в инструкции. Лера говорила «лёгкий флирт». Но Лера не была здесь. Здесь был он. И его спокойный, не терпящий возражений тон.
Её пальцы нашли молнию на спине. Движение было неуверенным, трясущимся. Застёжка расстегнулась с тихим шелестом. Ткань ослабла. Она скинула бретели с плеч. И позволила платью соскользнуть вниз. Оно упало к её ногам тёмным, шелковистым ореолом.
Она стояла перед ним в одном только чёрном бюстгальтере Кати (оказался мал, грудь едва в нём помещалась, соски упирались в кружево) и тех самых чулках. Воздух в комнате был прохладным. Каждая пора на её коже ощущала это. Соски затвердели моментально, выпирая под тонкой тканью лифчика. Она видела, как взгляд Сергея Петровича медленно, сантиметр за сантиметром, прошёл по ней. От каблуков, по ногам в чулках, задержался на резинке, врезавшейся в белое бедро, скользнул выше, к тёмному треугольнику трусиков, потом вверх, к её перехваченной талии, и наконец упёрся в грудь.
Молчание длилось вечность. Он смотрел, а она чувствовала этот взгляд физически. Как прикосновение. Горячее и холодное одновременно.
«— Бюстгальтер тоже», — сказал он наконец. — Он тебя душит. И некрасиво.
На этот раз протеста не было. Было только странное оцепенение. Она потянулась за спину, расстегнула крючок. Резинка лопнула, освобождая грудь. Лифчик упал следом за платьем.
И вот она стояла полностью обнажённая перед незнакомым мужчиной. Кроме чулок. Они казались теперь самым развратным элементом её одежды.
Сергей Петрович медленно подошёл. Он был близко. Очень близко. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах хорошего одеколона и чего-то ещё, глубокого, мужского. Он не торопился. Его рука поднялась, и тыльной стороной пальцев он медленно, почти не касаясь, провёл по её ключице, потом опустился ниже, скользнул по покатому склону груди. Кожа под его прикосновением вспыхнула.
— Совершенство, — произнёс он тихо, как бы про себя. Его палец наконец коснулся соска. Не сжал. Просто положил на самую чувствительную точку. Юля ахнула. Искра пробежала от соска прямо в низ живота, заставив сжаться всё внутри. — Чувствительная. Хорошо.
Он отвёл руку, повернулся к столу, налил шампанского в две флейты. Протянул одну ей.
— Выпьем. За новое знакомство.
Она взяла бокал дрожащими пальцами. Выпила залпом. Холодные пузырьки ударили в горло, потом разлились теплом по телу.
— Не торопись, — он улыбнулся впервые. Улыбка не дошла до глаз. — У нас два часа. Садись.
Он указал на диван. Она села, стараясь прикрыться руками, скрестить ноги. Он сел рядом. Не вплотную. На расстоянии вытянутой руки.
— Расскажи о себе, Алиса.
— Что… что рассказать? — она была сбита с толку.
— Что угодно. Где учишься. О чём мечтаешь. Что любишь. Я хочу слышать твой голос.
И она заговорила. Сначала несвязно, путаясь. Потом, под действием шампанского и его спокойного, внимательного взгляда, всё свободнее. Она говорила про колледж (конечно, не называя его), про то, как хочет помогать детям, про свою деревню (переименовала её в «маленький городок»). Она врала. Но в этой лжи было что-то от правды. От той Юли, которая умирала где-то внутри.
А он слушал. Кивал. Иногда задавал вопрос. И всё это время его взгляд не отпускал её тело. Он смотрел, как её грудь колышется при дыхании, как соски то напрягаются, то чуть расслабляются. Это был самый непристойный, самый возбуждающий разговор в её жизни.
Через час шампанское закончилось. Он встал, подошёл к мини-бару, налил чего-то крепкого, янтарного.
— Коньяк. Попробуешь?
Она кивнула. Он принёс два бокала, сел уже ближе. Их бёдра почти касались. Он протянул ей бокал. Когда она взяла, его пальцы на мгновение закрыли её. Кожа его руки была шершавой, тёплой.
— Ты очень красива, Алиса, — сказал он, пригубив коньяк. Его голос стал тише, интимнее. — И очень… неопытна. Это чувствуется. В этом есть своя прелесть.
Его рука легла ей на колено. Чуть выше резинки чулка. Ладонь была тяжёлой, горячей. Она замерла. Это было оно. Первое настоящее прикосновение.
— Не бойся, — прошептал он. Его рука начала медленно двигаться вверх по её бедру. Шершавая кожа скользила по шелку чулка, потом по голой коже выше. Мурашки бежали впереди его ладони. — Я не сделаю того, чего ты не захочешь. Но ты должна сказать… что ты хочешь.
Его пальцы были уже у самого края трусиков. Касались кожи живота. Дышать стало невозможно.
— Я… я не знаю, — выдохнула она.
— Знаешь, — он наклонился, его губы почти коснулись её уха. Его дыхание было тёплым, пахло коньяком и мятой. — Твоё тело знает. Оно всё рассказывает. Смотри.
Его свободная рука поднялась и коснулась её соска. Не тыльной стороной, а подушечкой большого пальца. Он провёл по нему медленно, по кругу. Яркая, ослепительная молния ударила от груди прямо между ног. Она вскрикнула. Негромко, сдавленно. И почувствовала, как там, в самой глубине, что-то сжалось и тут же разжалось, горячей, влажной волной.
— Вот видишь, — он улыбнулся прямо ей в губы. Его рука на бедре надавила, заставляя её раздвинуть ноги чуть шире. — Твоё тело уже говорит «да». Оно умнее тебя. Доверься ему.
И его палец, скользнув под резинку трусиков, наконец коснулся её там. Не внутри. Снаружи. По уже влажной, горячей киске. Она зажмурилась, её голова упала ему на плечо. Это было слишком. Слишком пошло. Слишком хорошо. Она забыла про правила, про деньги, про всё. Было только это: тяжёлая мужская рука, исследующая её, и его тихий голос в ухе:
— Молодец. Расслабься. Просто чувствуй…
ГЛАВА 5: ЧАЕВЫЕ И АУКЦИОН
Его пальцы были настойчивыми, но не грубыми. Они изучали её, как будто читали книгу на языке, которого она сама не знала. Каждое движение — скольжение по влажным складкам, лёгкий нажим на ту твёрдую, пульсирующую точку — заставляло её тело вздрагивать новыми, незнакомыми спазмами. Она стискивала зубы, чтобы не стонать, но звуки вырывались — тихие, прерывистые вздохи, похожие на всхлипы.
— Открой глаза, — приказал он тихо. — Смотри на меня.
Она заставила себя поднять ресницы. Его лицо было рядом. Серые глаза смотрели на неё без страсти, с холодным, аналитическим интересом. Он видел каждое её содрогание, каждую гримасу на её лице. И это было унизительнее, чем если бы он просто набросился на неё.
— Ты девственница, — констатировал он, не убирая руки. Не вопрос. Уверенность.
Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Стыд заливал её горячей волной.
— Хм, — он на секунду задумался, как техник перед сложным механизмом. — Это меняет дело. Девственность — это не игрушка. Это твоя ценность милая. Его нельзя просто так отдать за пятнадцать тысяч.
Его пальцы внезапно убрались. Чувство опустошения, острой потери ударило её сильнее, чем само прикосновение. Она едва не застонала от разочарования, и этот позорный звук застрял у неё в горле.
Он встал, поправил свитер. Вернулся к столу, где лежал тонкий чёрный конверт.
— Вот твои деньги. Пятнадцать, как договаривались, — он положил конверт на диван рядом с ней. Потом достал из внутреннего кармана пиджака, висевшего на стуле, ещё один, потолще. — А это — от меня лично. За качество. За искренность. И за то, что не врёшь.
Она машинально взяла второй конверт. Развязала шёлковую нитку. Внутри лежала пачка новеньких, хрустящих пятитысячных купюр. Она никогда не держала в руках столько денег. Она стала их пересчитывать, пальцы дрожали.
— Десять… двадцать… тридцать… сорок… пятьдесят, — прошептала она. Пятьдесят тысяч. Помимо тех пятнадцати. За два часа. За то, что он её трогал. За то, что она сидела перед ним голая. За её девственность, которую он не взял.
Мир перевернулся. Перевернулся окончательно и бесповоротно. Всё, что она знала о деньгах, о труде, о справедливости — оказалось детским лепетом. Здесь были другие законы. И главный из них: её тело, её невинность, её стыд — стоили безумно, невероятно дорого.
— Но… но я не… я ничего особенного не сделала, — глупо пробормотала она.
— Сделала, — он налил себе ещё коньяку, смотрел на неё поверх бокала. — Ты была настоящей. Неопытной. Искренне возбуждённой. Это редкое качество. Его не купишь за обычные деньги. Многие девушки здесь — как резиновые куклы. А ты… живая. И в этом твоя цена.
Он подошёл, взял её за подбородок, заставил посмотреть на себя.
— Но слушай внимательно, девочка. Девственность — это разовая акция. Её можно продать только один раз. И продать нужно правильно. Не первому встречному. Не за эти копейки, — он кивнул на конверты. — Твоя чистота на рынке стоит… о, даже не знаю. Миллион? Два? Зависит от покупателя. Но точно не пятьдесят тысяч.
Он отпустил её, отошёл к окну, глядя на город.
— Я не буду твоим первым. У меня свои принципы. Но совет дам. Если решишь продать — ищи настоящего покупателя. Того, для кого это фетиш. Кто коллекционирует… невинность. И платит за коллекции соответственно.
Он обернулся.
— Сеанс окончен. Ты свободна. Оденься.
Она одевалась автоматически. Пальцы плохо слушались. Мозг лихорадочно работал. Пятьдесят тысяч. Пятьдесят тысяч. Два миллиона? Нет, бред. Миллион? Возможно…
Он стоял у окна, спиной к ней, давая ей возможность собраться. Когда она была готова, он, не оборачиваясь, сказал:
— Дверь закрой снаружи. И, Алиса…
— Да?
— Подумай о том, что я сказал. Ты стоишь гораздо больше, чем тебе кажется. Не распродавайся по дешёвке.