Эпилог.
Она всегда опаздывала. Это было её фирменным знаком, изюминкой, первой ложью в бесконечной цепочке.
Её звали Катя. И в тот вечер, когда должен был родиться их союз — романтический ужин, признание, предложение руки и сердца — она снова заставила его ждать. Антон, тогда ещё просто влюблённый и нервный Антон, топтался у фонтана, сжимая в потной ладони бархатную коробочку с кольцом. Он смотрел на часы, на мокрые от дождя плиты, на пары, спешащие в тепло, и извивался от стыдливого возбуждения и страха отказа.
А в это время Катя, его Катя, уже стоявшая в подъезде соседнего дома, зажмурилась от наслаждения, чувствуя, как по её задравшемуся подолу короткого платья стекает тёплая струйка. Не её струйка. Чья-то чужая, только что извергнутая сперма одного из трёх парней, с которыми она только что, за пять минут до судьбоносного свидания, устроила адскую возню на грязном лестничном пролёте.
Они, соседи-старшеклассники, на которых она «случайно» наткнулась, заходя «позвонить», кончили почти синхронно: один — на её приоткрытую грудь, двое других — ей в рот и между ног. Она проглотила всё тогда и смачно облизнулась, позволила им сфоткать её смазливое, перемазанное семенем личико на фоне их вянущих членов, и только потом, с деланным испугом, вытерлась о край куртки самого младшего.
— Извините, мальчики, — хрипло, уже закуривая, бросила она, поправляя трусики, с которых капало. — Меня ждут. Я же теперь все.. Невеста и все дела.
Они засмеялись, не веря. Она и правда была похожа на невесту — в лёгком белом платьице, теперь заляпанном у подола. На пальце у неё уже тогда блестело дешёвое серебряное колечко — подарок предыдущего «лоха». Оно било по зубам, когда она принимала в рот чужой член, и она думала, что это иронично.
Когда она, наконец, подбежала к фонтану, запыхавшаяся, с сияющими глазами, от неё пахло дождём, сигаретами и чем-то густым, мускусным, что Антон, в своей невинности, принял за новый парфюм. На левой груди, чуть ниже выреза, едва заметное, влажное пятнышко. В уголке губ — крошечная, засохшая белая точка. Он их не увидел. Он увидел только её — мокрую, прекрасную, свою.
— Прости, золотко, — налетела она на него, обвивая руками шею. Её губы, сладкие от недавно съеденной жвачки (которая перебила совсем другой вкус), прилипли к его щеке. — Автобус мой сломался! Представляешь? И телефон сел!
Он ей верил. Он поверил и тогда, через полгода, и потом, когда она пришла с корпоратива с разорванными колготками и сказала, что упала в лифте. Он не знал, что в лифте она и правда «падала» — на колени перед своим начальником и двумя коллегами из IT-отдела, которые, сняв это на телефон, кончили ей на новое, уже от Антона, кольцо. Она потом с гордостью разглядывала камень, забрызганный белыми каплями, прежде чем смыть их.
Он поверил и тогда, когда она «задерживалась у подруги» и возвращалась с необъяснимо синяком на внутренней стороне бедра и странной, хриплой охриплостью в голосе. Он не мог и представить тёмный салон служебного джипа, припаркованного за углом её офиса, и трёх мужиков, методично, по очереди, долбивших его будущую жену во все дыры, пока она, упираясь лбом в холодное стекло, смотрела на часы и думала: «Черт, Антошка уже волнуется».
Она была искусной лгуньей. Её ложь была не грубой, а изящной, обволакивающей, с налётом обиженной невинности. «Ты что, мне не веришь?» — и её огромные, будто стеклянные глаза наполнялись такой искренней болью, что Антон тут же начинал ненавидеть себя за подозрения. Она выстраивала алиби, как гроссмейстер — комбинацию. Подруги, которые покрывали её за возможность посмотреть на её «трофеи» в телефоне. Коллеги, которым она вручала отмычку от своего стыда в виде мимолётной ласки под столом. Случайные прохожие, становившиеся свидетелями её мелодраматических оправданий перед мужем на улице.
И всё это время на её пальце, том самом, что так ловко скользил по чужим мускулистым животам и цеплялся за чужие волосы на лобке, сидело кольцо. Сначала дешёвое серебряное. А потом милое и скромное золотое помолвочное. И, наконец, обручальное. Широкое, даже с бриллиантом, купленное Антоном в кредит. Оно было её талисманом, её щитом и её самым циничным посмешищем. Оно било мужчин по яйцам, когда она опускалась между их ног. Оно царапало кожу, когда она водила своими «невинными» ручками по чужим спинам. И оно продолжало блестеть безупречной, холодной чистотой, когда она, вернувшись домой, целовала мужа в губы.
Потому что Антон был не просто мужем. Он был идеальной ширмой, живым, дышащим громоотводом для её похоти. Он верил в её любовь, в её верность, в её скромность. Он был тем дурачком из анекдота, который носил на руках жену, пока она в соседней комнате сосала толпу друзей на его же день рождения.
И чем больше он верил, чем нежнее был, чем глубже тонул в своём счастливом неведении — тем сильнее её тянуло упасть на колени перед первым встречным, засунуть в свой рот всё, что угодно, лишь бы не его любовь. Лишь бы снова почувствовать себя грязной, использованной, настоящей. Не его Катей. А Катькой. Шлюхой. Блядью, которая знает себе цену и получает за эту цену всё, что хочет.