Эта необыкновенная история случилась с Алисой Голубкиной в недрах Большого Яблока.
Алиса или, как все ее звали, Лиська была из тех редких людей, на которых смотришь и испытываешь беспричинное счастье. Невозможно увидеть эту солнечную копну на голове, эти ямочки в веснушках, эти серо-зеленые глаза, от которых и влажно, и щекотно, и воодушевляюще, даже если они не на тебя смотрят, — увидеть и не улыбнуться, и не растаять, и не понять, что жизнь, в общем-то, совсем не такая плохая штука. На лису Лиська не то что была прям похожа (шевелюра скорей пшенично-русая, чем рыжая, и личико совсем не хищное), но все-таки существо с таким именем не может немножко не быть милой лисичкой.
Может быть, поэтому у Лиськи все получалось. Даже то, что не получалось совсем ни у кого. Хотя в ЛюксФарме, куда она отправила свои регалии, даже не видели ее вживую (впрочем, фотку тоже нельзя сбрасывать со счетов). По фармацевтике Лиська прочла три с половиной книги, но зато была активисткой медкружка, не выкисала из школьной химлабы, много писала всяких забористых формул и побеждала с ними на олимпиадах. И когда увидела эту рекламу — “ЛюксФарма объявляет конкурс на грант для обучения в США и дальнейшей работы в компании”, то вначале отправила заявку, а потом уже погуглила, что такое ЛюксФарма. Что ж, фарма так фарма, люкс так люкс. Главное, что химия. И работа. И США. Хотя все равно ведь ничего не выгорит.
И когда выгорело, Лиська не верила до последнего. Даже когда она стояла в необъятном, как Вселенная, зале ожидания Кеннеди-аэропорта с плакатом “Alisa Golubkina” — ей все еще казалось, что это просто такой сон, и сейчас ее разбудит мама, и надо будет кормить гусей, перехватить что-нибудь и собираться в свой родной 11-Б Усть-Дальницкой районной средней школы — два часа на электричке, и потом еще третий пешком…
Но ее окликнула не мама, а две совершенно одинаковые моложавые тетеньки:
— Элис! Мы сестры Палмер! Ты у нас будешь жить! Какая ты красивая! У тебя невероятные веснушки! И глаза! И волосы! И улыбка! А еще говорят, что русские не улыбаются!
Лиська-Элис моргала невероятными глазами и улыбалась на автомате. На всякий случай.
У себя она всегда была Лиськой. В Нью-Йорке ей пришлось стать Элис. Имя Лиська мягкое и рыженькое, Элис, наоборот, терпкое с синевой, и напуганная Лиська думала, что и жизнь у нее в Америке будет такой же. Ничего подобного: сестры Палмер с первой минуты утопили ее в заботе и внимании.
Были они, как уже ясно, близняшками. Это ничуть не мешало им спать на одной кровати, чмокаться по каждому удобному случаю, а иногда и баловаться ненавязчивым сексом (Лиська обалдела, как услышала за дверью). При этом сестры яростно заверяли ее, что они не лесби: просто близнецы — это ведь люди настолько близкие, что должны быть близки до конца. И вообще настоящая женщина никогда не откажется ни от женщины, ни от мужчины. Они преспокойно заходили к Лиське в ванну и болтали с ней, голой и намыленной, восхищались ее сиськами, и Лиська боялась на первых порах, что “начнется”, но нет: сестры держали дистанцию. Никаких прикосновений, никаких намеков — только улыбки и комплименты.
Сара и Дебора Палмер жили прямо в Манхэттене — знаменитом районе небоскребов, чья реальность никак не вмещалась в Лиськино сознание, привыкшее к родным пейзажам а ля “сортир, нищета, духовность”. Они были большие энтузиастки здорового образа жизни и с восторгом узнали, что Лиська ходила в школу за восемь километров пешком.
— Вот поэтому ты стройная и без целлюлита, — заявила Сара (или Дебора?). — Глупо пользоваться машиной, если Всевышний дал тебе ноги.
О том, что еще глупее пользоваться машиной, если у тебя ее нет, Лиська умолчала, но с удовольствием давала сестрам таскать себя по городу и показывать все его чудеса. Прилетела она за неделю до вступительных, знания больше не лезли в нее, сколько ни пихай — что еще делать? Да и сестры работали по свободному графику и вполне могли выгуливать гостью сколько влезет. Лиська уже перестала от них шарахаться и наслаждалась этой свалившейся на нее сказкой на все сто.
Последний день перед экзаменами она хотела провести в обществе формул, но… прощаться со чудесами было так тоскливо, что Лиська вначале залипла на случайной книжке о ядах, надыбанной в сети, а потом поняла, что формулам придется потерпеть.
— Ты и сегодня гулять хочешь? — удивилась Дебора (или Сара?). У них у обеих был какой-то вялый вид. — На улице дождик… или кончился уже?
— Конечно, хочу! — радостно подтвердила Лиська. И подумала: надо бы их взбодрить. Еще одна причина не сидеть дома.
И они пошли. Чуть медленнее, чем обычно — сестры в этот раз не могли налюбоваться буквально каждым поворотом, — но зато с ощущением, что сегодня случится что-то необыкновенное. Лиська знала, откуда это ощущение: завтра первый экзамен, сегодня последний день свободы. Свободы в этом городе чудес, блестящем после дождя. В огромном головокружительном Нью-Йорке, пахнущем озоном и прибитой пылью. Это и есть необыкновенное, думала она. То, что я здесь.
И ошиблась. Настоящее необыкновенное началось, когда они подошли к Юнион Парк Стрит.
— Что это? — дрожащим голосом спросила Лиська у сестер Палмер, не веря своим глазам. Сестры отстали и не расслышали. — Как это? — кинулась к ним Лиська, глядя на голые тела, сверкавшие всеми цветами радуги прямо на улице.
— Это Нью-Йоркский день бодиарта. Не знала о таком? — выдохнула Сара (или Дебора?). — Ну у тебя и скорость!..
Лиська уже не слушала её. Как загипнотизированная, она приближалась к площадке, наполненной голыми раскрашенными людьми. Девушки светили сосками и вагинами, мужики вислыми членами, мясистыми и угрожающими, и никто не парился по этому поводу. Лиська впервые видела живьем голых мужчин, да и вообще голых людей посреди города, не говоря уже о краске на их телах. Конечно, она знала, что такое бодиарт, как знала, что есть на свете город Нью-Йорк, небоскребы и Бруклинский мост, но одно дело знать, и совсем другое — видеть вживую, своими глазами.
И эти глаза говорили ей, что она спит.
Потому что не бывает такого.
Не бывает, чтобы ты разделась догола вот тут, никого не стесняясь, и чтобы тебя красили прямо по живому этой липкой влажной краской, яркой, как в мультиках, и ты бы не умерла от этого, а просто стояла голышом и улыбалась, как вот эта девушка, наполовину голубая, наполовину просто голая, будто говоря: ну да, я без трусов и меня красят, ну и что тут такого?
Слава богу, что не меня, вдруг подумалось Лиське. Потому что я бы…
— А кстати! — незаметно подковыляли сестры. — Хочешь стать моделью? Это бесплатно! Эй! — крикнула Дебора (или Сара?), не дождавшись Лиськиного ответа. — Гляньте, какая у нас красотка! Не желаете ли расписать ее как елочную игрушку?
И прежде чем Лиська успела опомниться, вокруг нее уже галдел разноголосый восхищенный хор:
— Как тебя зовут? Ты совершеннолетняя? Какая ты милая! Ты снимаешься где-то? Чур, я ее буду красить! Нет, я! Нет, я! Ты настоящий эльф! Ты чудо! Иди сюда, ко мне! Нет, ко мне! Я первый к ней подошел! Нет, я!..
Ум безнадежно тормозил, губы шептали “нет, нет”, а тело превратилось в ватную субстанцию, позволявшую делать с собой что угодно. Например, взять под локоть и отвести к скамейке с красками.
— Нет, нет, — бормотала Лиська, — я не могу…
— Не стесняйся, — улыбалась ей та самая девушка, полуголубая, полу-просто-голая. — Я тоже стеснялась, но это такой кайф! Свобода-а! — она запищала, раскинув руки.
— И я стеснялся, — подал голос худощавый мистер, разрисованный ромашками. — В моем случае это понятно: я не Арни Шварценеггер и не Том Круз, мои телеса никого не обрадуют, пока на них не нарисуют что-нибудь красивое. А ты молода и прекрасна. Чего тебе стесняться?
— Я сейчас умру, — смеялась и плакала Лиська, позволяя что-то делать со своими волосами: туго зачесать их, затянув узлом на макушке, зализать гелем, вогнав жуткий холодок в голову…
Наверно, ее подвела привычка всегда улыбаться. А может, Лисек было две: одна повторяла “не могу” и “умру”, а другая уже тянула с себя шорты с трусами — только потому, что от нее этого ждали. Или не только?.. Там, где была одежда, ветерок уже щекочет голую кожу, и это приятно, да, одуряюще приятно, если не считать того, что все видят твою письку и ты сейчас умрешь…
— Аква или водостойкий? — непонятно спрашивает тебя кто-то. Что ему нужно? — Вдруг снова дождик пойдет? Лучше водостойкий. Да?
— Да, — отозвалась Лиська, как попугай. Она вдруг перестала понимать инглиш, хотя и имела по нему олимпиадную медаль.
— Окей. Смывку я тебе дам… Лара, солнце, ты опоздала! Я её крашу!
— Нет, я! Она такая милая, я просто не могу её упустить!
— Окей, давай вместе?
— Давай!
— И я, и я с вами!..
— Иииы, — пищала Лиська, потому что ее уже красили влажные лизучие языки. Целых три сразу — два по бокам и один со спины, — три липкие леденящие кисти, широкие и щекотные, бесцеремонно мажущие тебя прямо по живому густой яркой краской, одна синей, другая лиловой, а третью не видно, она сзади. И ты уже синяя и лиловая, ты уже покрашена почти вся, как-то за секунду случилось это, не успела и опомниться: р-раз — и ты уже расписная, уже влажная, блестящая с ног до головы, мазючая, липучая и цветнючая, ты уже не ты, а невесть что, замазюканный кто-то, выкрашенный, еще и голый, вот и грудь тебе мажут, обжигают соски, вгоняют в них этот ледяной ток, а вот и между ног уже лезут, их что, раздвинуть надо, вот так вот у всех на виду, о боже, боже, боже, боже…
Оглушенная, полумертвая от стыда, прикосновений и этого одуряющего чувства, которое как сквозняк, дующий сквозь всю тебя — неописуемого чувства покрашенности и наготы всего влажного тела, — Лиська пошатывалась, давая красить себя с трех сторон сразу. Три кисти околдовали ее, лишили воли и распоряжались ватным телом: одна прокрашивала промежность от попы до лобка, другая вылизывала ухо, щекотно влипая в него, третья тыкалась в лицо и в глаза, и потом выше, в волосы, окутывая колдовской прохладой лоб и всю голову. Кисти лизались стыдно-приятно, обволакивая Лиську истаивающим сиропным коконом, и она казалась самой себе сгустком варенья, сладкой липкой каплей, которую сейчас размажут, разотрут в воздухе — и все, и нет тебя, растаяла сама в себе. Она уже была не просто сине-лиловой, а в сотнях пестрых мазков, хаотичных и дразняще красивых своей яркостью, и недоверчиво глядела сквозь слипшиеся ресницы на свое (неужели свое?) раскрашенное тело, ставшее живой палитрой, многоцветным итогом импровизации трех кистей — одной мужской и двух женских. Лиську выкрасили щедро и жестоко — всю-всю, от сих до сих: туловище, руки-ноги, лицо, подошвы, интимный уголок, внутренности ноздрей и ушных каналов, волосы, кожа под ними — все было прокрашено разными цветами в несколько слоев так, что рябило в глазах. Лиську заперли в этом цветном коконе, и никто теперь не знал, что она Лиська: все видели только кокон, живую радугу, голый сгусток красок, который цепенел посреди этого города снов и целился в него отчаянно взбухшими сосками. Казалось бы, краска должна прикрыть голое тело, но было почему-то наоборот: влага на коже только усиливала тянущий сквознячок наготы, струящийся по нервам, — равно как и подсохшие слои, в которых Лиська понемногу каменела шершавой мозаикой.
Кисти больше не лизали ее. Вокруг столпились люди, покрашенные и не, и галдели — кажется, восхищенно, судя по лицам, потому что слова Лиська все еще не понимала, они были для нее просто звуками, гулкой разноголосицей этого города чудес.
И, кажется, в них прорезалась тревожная нотка?
— …помогите! Помогите! Человеку плохо!
— Врач! Есть врач? — гудели со всех сторон. — Вызовите скорую!
— Сделайте что-нибудь!
— Я вызвал!..
Лиська уже шла туда, морщась на колком асфальте и обходя цветные лужи, расплывшиеся после дождя (впрочем, они уже подсохли).
Метрах в пяти от них лежал и корчился тот самый мистер в ромашках, который убеждал ее не стесняться. Казалось, он обездвижен невидимой веревкой.
— Ты врач? — гудела ей толпа.
Лиська похолодела: мистер Ромашка отключился прямо на ее глазах. Присев на асфальт, она пощупала пульс — вроде есть, хоть и слабый, — и стала делать ему непрямой массаж сердца.
— Нитроглицерин! — крикнула она в толпу. — У кого есть нитроглицерин? Нет, нет, я не врач, просто умею немного первую помощь…
Она и правда это умела. Не умела только одного: понять, есть ли толк от ее помощи. По той простой причине, что оказывала ее только Ленке Быстровой да Вальке Евдокименко из медкружка, где все друг другу и пациенты и доктора…
— Скорая! Скорая приехала!
Ничего себе метеоры эти американские скорые, подумала Лиська. Не то что наши.
Двое санитаров в салатовых униформах стали быстро и ловко грузить пациента на носилки. Один из них, белобрысый, показался Лиське знакомым. Чепуха, конечно: не было у нее тут знакомых, кроме сестер Палмер…
— Кто с ним? — спросил другой, темнокожий в дредах. Лиське нравились и темнокожие, и дреды… как будто об этом сейчас стоило думать. — Есть родные или друзья?
— Художник! Где художник? — спросила Лиська у толпы. Толпа не знала. — Который его красил?
И поняла, что глупо: разве ей что-нибудь известно об ее художниках?
— Наверно, никого, — резюмировала она, повернувшись к санитару.
— А ты? — кинул тот на нее странный взгляд, то ли восхищенный, то ли наоборот. Я же вся в краске, вспомнила Лиська. И еще я голая, совершенно голая, без трусов, ой мамочки…
И ахнула:
— Что?! Мне?!
— Лучше, чтобы с ним был кто-то из своих, — кивнул дредастый, поднимая носилки.
— Это еще зачем? — возразил другой, и они стали препираться.
Лиська не слушала их. Одежда, — металась она, — где одежда? У сестер? Где сестры? Сара! Дебора!
Близняшек нигде не было. Санитары уже грузили Ромашку в скорую; счет шел на секунды, знала Лиська: вот сейчас захлопнут двери — и…
Белобрысый санитар сел за руль. Темнокожий, влезая в салон, задержал на ней такой же странный взгляд. Выхода нет, поняла Лиська и юркнула за ним как была — голая и выкрашенная с ног до головы.
Все-таки это сон, думала она. Шизоидный сон про Алису в стране чудес. Все страньше и страньше…
Скорая гнала, как ей и положено, — Лиська то и дело хваталась за поручни, — но тут, внутри, все казалось застывшим. Санитар то и дело кидал в неё молчаливые взгляды, которых Лиська не понимала.
И вообще она не понимала ничего.
— Это ты вызвала скорую? — прервал он молчание.
— Нет.
— А кто?
— Не знаю.
Санитар умолк. Потом перехватил взгляд Лиськи, направленный на мистера Ромашку.
— Что?
Мистер Ромашка не нравился Лиське. Чем дальше — тем сильнее.
— Инфаркт? — спросила она.
— Наверняка, — кивнул санитар. — Все необходимое вколол ему, теперь только скорость. Тебя как зовут?
— Эээ… Элис.
— А меня Эл. Прикольно.
Лиська помолчала. Потом все-таки спросила:
— Если инфаркт, то почему тогда…